Рябиновый мед. Августина

Крестьяне новую власть не приветствовали, любое новшество принимали в штыки, от мобилизации в Красную армию уклонялись — темный народ! Заладят одно — хотим сеять и урожай собирать! А тут еще моду взяли — в леса уходить, компаниями там собираться и нападать коварно на новые власти. Народ здесь непростой, дикий, кулаками помахать любитель, еще татаро-монголы к этому приучили. Это у мужиков в крови — за свое до смерти драться будут, хоть голыми руками. До бабских ли затей было у власти, когда с мужиками проблем невпроворот?"

"Так коммуна потихоньку свою кашу заварила, собрала первый урожай, своими силами отремонтировала некоторые постройки бывшего монастыря.

Обжилась.

— Ничего, подруги, — сказала улыбчивая женщина с интеллигентным лицом, о которой Соня подумала: это и есть «учителка». — Вот в романе «Робинзон Крузо» говорится о том, как один предприимчивый англичанин три века назад основал в одиночку большое хозяйство на необитаемом острове. А мы с вами живем среди людей. Нам легче.

— Мы сегодня с Марусей бревна катали для стройки, — отозвалась женщина из дальнего угла. Лица ее Соня не видела. — Так мужики ореховские мимо шли и смеялись.

Говорили: зря только, бабы, лес переводите. Ничего, мол, у вас не выйдет.

— Поглядим — увидим, — оборвала разговоры Угодина. — Спать давайте, бабы. Завтра досветла вставать.

О том, что Соня беременна, догадалась не она, а все та же Антонина. На разнарядке велела:

— Круглова — на кухню. — Помолчав, добавила: — На всю зиму. До родов.

Все бабы уставились на Соню, а она в растерянности — на Антонину.

— Чего глядишь хоть? Сама не знала, что брюхатая? Ну ты даешь…

Потом новость сообщила матери. Радость переполняла — у нее осталась частица его самого, его ребенок.

Она знала — это будет дочь. Старики в ярославских лесах словами не бросаются…

Художественная мастерская в Ярославле, где работал Иван Вознесенский, готовилась к Октябрьским праздникам. Заставленная планшетами, банками с краской и заваленная красной тканью комната являла собой образец деятельного творческого беспорядка. Иван, превратившийся из тщедушного семинариста в высокого, худощавого симпатичного молодого человека, засучив до локтей рукава, грунтовал белой краской большой продолговатый планшет.

В помещение то и дело входили какие-то молодые люди, вносили одно, выносили другое, но Ивану эта суета не мешала — он спокойно занимался своим делом, пока в мастерскую не влетел взъерошенный, мокрый товарищ Ивана, художник Ребров.

— Все! Ильинскую церковь взрывают. Иван бросил кисточку:

— То есть как это взрывают? Мы же запрос в Москву послали? Это же пятнадцатый век!

— Я только что был в Совете района. Слушать ничего не хотят. Приехали военные, жителей ближайших домов эвакуируют.