Ватага. Атаман

Только в детстве от дочери пахло молоком и хлебом, а сегодня – самшитом и ладаном.

– Ну, как ты, чадо мое? – наконец разжал свои объятия князь Витовт. – Рассказывай, как живешь, чем занимаешься?

– Чем может заниматься простая монашка, батюшка? – вздохнув, развела руками бывшая великая княгиня. – Молюсь… Однако же ты проголодался, мыслю, с дороги? Пойдем к столу!

Великий князь Литовский и Русский знал, что Вознесенский монастырь – дворцовый, княжеский. Он изначально основывался и строился как убежище вдовым и престарелым правительницам Московии. Посему гостя ничуть не удивили ни роскошные каменные палаты с высокими сводчатыми потолками, ни разрисованные сценами из Библии стены, ни отопление воздуховодами, подающими горячий воздух от установленных в подвале печей, ни ковры на полу, ни богато накрытый стол с разнообразными яствами[56].

Одета хозяйка «кельи» тоже была дорого. Пусть и в подрясник со скуфьей, но из хорошей ткани с шелковым воротничком, с украшенным каменьями золотым крестом на груди и тяжелыми перстнями на пальцах. Лицо совсем еще молодое, без единой морщинки. Плотно сжатые губы, большие миндалевидные глаза, русые брови.

– С мужем видишься? – неожиданно спросил Витовт.

– С великим князем Василием? – как бы поправила его Софья. – Да, конечно. В церкви видимся, во дворец я часто прихожу. Я ведь не в заключении, меня никто под замком не держит. Видимся, здороваемся, говорим… – Монашка внезапно сжала кулаки: – Казни его, папа! Я хочу, чтобы его закопали в землю! Живьем! Пусть голова торчит наружу, пусть его кормят и поят досыта! Пусть он издыхает долго, очень долго! Пусть он испытает все то же, что испытала я!

– Ты про Василия? – замер Витовт.

– Да нет же, нет! Я про тварь безродную, за которую Ленка блудливая с Воже выскочила! Про разбойника Егория, что себя князем кличет! Это же он меня сюда засадил! Не Василий, а душегуб этот, тать поволжский! Он!!!"

"Бывшая великая княгиня Софья Витовтовна осталась жива – но не могла жить в полном смысле слова. И свободна была – тоже не в полной мере. Она могла пойти, куда хотела, поехать в любые края, общаться с кем пожелает – но не могла остаться у мужа, не могла родить ему наследника. Для монахини ведь это станет не честью, а позором.

И знатности такого выродка никто никогда не признает. Софья могла интересоваться делами, политикой, поддерживать знакомства – но никто и никогда не исполнит ее повеления, не станет следовать пожеланиям, и потому влияния у нее теперь было не больше, чем у бабочки-однодневки. Великая княгиня словно превратилась в свою собственную тень: думала, жила, желала, как прежде – но в руках была пустота. Законы и обычаи не знали способа возвращения монашки обратно в мир.