Черно-белая жизнь

Потом приподнялась на локте, внимательно посмотрела на него и спросила:

– Слушай, Лагутин! Я вот что придумала. Отдай мне квартиру – она же пустая, да? Я подумала: с матерью жить я не смогу – ты ее знаешь. Мы и тогда, сто лет назад, с ней бывало… до драки. А сейчас… Нет, не смогу. Мы просто друг друга сожрем. Или ты надумал квартиру сдавать? Скажи, не стесняйся! Я все пойму.

Лагутин вздрогнул и почувствовал, как его обдало густым жаром. Язык словно прилип к нему, в горле стало сухо и колко.

– Сдавать? – наконец выдавил он. – Нет, сдавать я ее не буду. Но там живет человек. Я ему обещал и выгнать его не могу.

– Какой человек? – В ее голосе было искреннее, неподдельное удивление. – Кому ты ее обещал?

Он резко сел и кашлянул.

– Женщине. Сиделке отца. Пустил ее пожить на неопределенный срок. Отказать я ей не могу, – решительно добавил он и повторил: – Я обещал.

Даша откинулась на подушку.

– Ну рассмешил! Сиделке! Лагутин, ты что? Кто она тебе, эта сиделка? Ты спятил? И кто я? Ты забыл? А если вернется Настя? Где нам тут разместиться? – И она обвела глазами комнату, в которую уже заползал мутный и жидкий рассвет.

Лагутин встал и стал натягивать джинсы.

– Ты же сказала, что Настя не вернется.

Даша молчала.

– Ну, я пошел, – одевшись, неуверенно сказал он. – Всего тебе… доброго.

Она лежала, отвернувшись к стене, плечи ее подрагивали. Молчала. Не отвечала. Лагутин вышел в коридор и стал надевать ботинки. Вдруг он задумался, вынул из кармана портмоне, отсчитал приличную сумму и положил деньги на тумбочку под вешалкой, на которой лежала красная вязаная шапка и стоял флакончик духов «Красная Москва» – видимо, тещины.

– Я пошел! – выкрикнул он еще раз.

Даша не ответила.

Лагутин толкнул подъездную дверь и зажмурился – в лицо ударил колючий ветер, грубо и нагло швырнув ему в лицо горсть снега. Он вздрогнул от неожиданности, потряс головой и поднял воротник куртки. Метель разыгралась не на шутку. На улице было снежно и бело. Он глубоко вдохнул свежий воздух, почувствовав, как закололо и защемило сердце.

Он был сломлен, почти убит. Растерзан и очень, очень несчастлив.

Часы показывали почти шесть утра.

Спускаться в метро не хотелось – хотелось продышаться, пройтись по морозцу, выдохнуть свою боль и тоску. Поскользнулся он спустя полчаса, когда уже стало чуть легче. Он помнил свое падение, странный звук, как будто сухого хлопка. Тонкий вскрик – неужели его? – и острую, почти невыносимую боль. Где – непонятно.

И все, темнота. И тишина.

Очнулся он уже в машине «Скорой помощи». Лежал на каталке, и напротив него сидела молодая, усталая женщина в форменной ушанке и в синей, со светлой полосой, куртке.

– Что со мной? – спросил Лагутин.

– Перелом ноги. Видимо, ушиб головы. Больше не знаю.