Чернокнижники

Положительно, у него был сияющий вид счастливого влюбленного.

— Господа! — сказал он напористо. — А не отправиться ли нам ужинать прямо сейчас? На кухне были заранее предупреждены… Дело в том, что Мокей нашел замену Стешке, и нынче же вечером будет зрелище…

— Отличная мысль, — сказал Липунов.

Савельев ограничился почтительным наклонением головы — при его здешнем положении полагалось молчать да поддакивать…

…Они сидели вдоль стен в полумраке — князь, Липунов с пассией, Савельев и Тягунов. На столе в центре небольшой, как все здешние, комнаты горела одна-единственная свеча в высоком простом шандале, и ее огонек самым причудливым образом играл во внутренности стеклянного шара — огромного, с хороший арбуз, прозрачнейшего, установленного на невысокой подставке в виде темного кольца.

— Ну что же ты, Мокей? — нетерпеливо спросил князь.

В зыбкий круг блеклого света вышел несомненный мужик — высокий, широкоплечий, с буйной смоляной шевелюрой и длинной бородой. И одет он был по-мужицки — правда, со всей возможной роскошью, какую себе только может позволить зажиточный мужик: синяя шелковая рубаха с вышитыми золотом колосьями, бархатные черные шаровары, блестящие сапоги из тонкой, отлично выделанной кожи, пояс из крученого шелка с кистями. Взгляд из-под густых, клочковатых бровей цепкий, тяжелый, пожалуй что, неприятный даже."

"Первое, что при виде этого примечательного экземпляра пришло Савельеву в голову — это то, как он в прошлом месяце возил Лизу в Петербург, в оперу. Давали «Русалку» Даргомыжского — и оперный колдун выглядел в точности так же, совершено тот же облик — хотя певец наверняка щеголял в фальшивой бороде и парике. В ушах поневоле зазвучало: «Ка-а-а-акой я ме-е-ельник? Я во-о-оррро-о-он здешних ме-е-ест…»

Обернувшись в темноту, Мокей произнес со всей возможной ласковостью (никак ему, похоже, не свойственной):

— Ну что ты упираешься, дурочка? Не съедят тебя господа, вообще никак не обидят… Ох ты ж темнота…

Он без усилий вытащил из темноты за руку светловолосую девчоночку лет двенадцати, явно крестьянскую — с аккуратно заплетенной косой, в опрятном сарафане, босую. Поставил у стола, придерживая широкими ладонями за хрупкие плечики, сказал властно:

— Ну, Катюшка, раздевайся. Да не бойся ты, дура, никто над тобой охальничать не станет, ты барину нужна как раз непорочнейшая… Знаешь ведь от Стешки, что ничего страшного тут нет?

— Знаю, — тихонечко ответила девчонка, не поднимая глаз. — Стыдно, дядя Мокей…

— Стыд не дым, глаза не выест, — Мокей сунул руку в карман шаровар, вытащив, разжал кулак и позвенел под носом у девчонки горсткой золотых. — Видишь? Барин наш щедр, и за службу платит по совести. Да и какая это служба? Пустяк один…

— Грех… — почти прошептала она.