Дочь атамана

А ну как сдохнет дьявольское отродье у тебя на руках? Какую виру потребует Карлуша?

— Значит, судьба такова, — пожал плечами Гранин. Ему доводилось хоронить пациентов, и, хоть подобное всегда ложилось тяжким грузом на душу, он прекрасно понимал, что не всесилен. — Но, может, предложите все же канцлеру, Василий Никифорович?

— И думать не смей. Возвращайся в усадьбу, лекарь, и чтобы Саша моя ни ногой оттуда! Я пришлю еще людей, пусть сторожат… А канцлер и щенок его — не твоя забота, не по силам тебе. Что приехал — молодец, ценна твоя верность моей внучке, достойна награды…

— Да какая уж тут награда, — раздосадованно пробормотал Гранин устало, поежился от нежелания снова выходить на мороз. — Выцепить бы Сашу Александровну из лап кацлеровых и самому уцелеть…

— Мелко берешь, брат. Этого смрадного мерзавца выкорчевывать надобно, чтобы даже память истерлась!

— Пора мне, — ужаснувшись собственному созвучию с этими угрозами, тоскливо сказал Гранин, которому всегда хотелось верить в милосердие и прощение, но не находилось ни того, ни другого для канцлера, ни капельки.

— Ты бы позавтракал хоть, — заметил старый атаман добродушно, легко, как и все Лядовы переходя от свирепости к сочувствию, — горячей похлебки бы тебе, вон, синий весь.

— Я лучше поеду, пока Александр Васильевич не вернулся, да и беспокойно мне.

— Беспокойно ему, — засмеялся он и с такой силой хлопнул Гранина по плечу, что будто укоротил вдвое.

Возвращение в усадьбу получилось мучительным: ломко ныли все кости, лицо обморозилось, а усталая Кара трусила не так резво, как ночью.

Едва не кулем свалившись с лошади, Гранин оперся на подскочившего Шишкина, с трудом разлепил ослепшие от сияющего снега глаза, разглядел сердито-перепуганное лицо Саши Александровны — она стояла рядом, наспех запахнувшись в фуфайку, с непокрытой, заснеженной головой, — и не смог ничего сказать, губы не слушались.

Шишкин споро доволок его до флигеля, устроил у печки, побежал отхаживать Кару, а Саша Александровна, молчаливая, яростная, наклонилась, попыталась стянуть с окоченевших плеч кафтан, расплакалась вдруг, обожгла горячими мелкими слезинками ледяные щеки, и Гранин собрался, помог ей с кафтаном, оперся спиной о беленый бок печи, с наслаждением ощущая долгожданное тепло, от которого становилось даже больно.

Прибежала Груня с горшками и мисками, от которых исходил одуряюще ароматный пар:

— Да что же вы, барин! Ночью, как тать! Хоть бы предупредили кого!

— Я предупредил… — прохрипел он, — Шишкину сказал, что вернусь к обеду…

— Ступай, ступай, голубушка, — Саша Александровна, не слушая, выставила Груню вон, зачерпнула ложкой горячее варево, поднесла к лицу Гранина.

Он с невольной послушностью раскрыл рот, проглотил, застонал от счастья и улыбнулся.