Дурман

Самым страстным желанием и дикой фантазией, когда он прятался в подвале, искал объедки на помойке, или таился от собутыльников матери, в редкие дни, в которые удавалось спрятаться в их крохотной однокомнатной квартире; когда терпел побои и от этих алкашей, и от дворовых пацанов, считавших его легкой добычей, пока не появился Батя. Казак мечтал о своем доме, когда воровал с другими металлолом и отсев на отвалах в промзоне, обжигая руки в темноте, то и дело ожидая облавы ментов, пока Димка служил в армии по воле отца, а потом сдавал это за гроши. И снова ночью возвращался.

Эта мечта заставляла его забывать о страхе, когда они неслись на бешеной скорости по обледеневшей дороге, чтобы успеть как можно быстрее сбыть собранные ими самими тачки и вернуться назад. И снова собирать машины, чтобы опять их гнать на продажу. Он соглашался на любые варианты и был готов на что угодно, лишь бы всем “нос утереть”. Добиться всего, стать выше всех тех, кто его в грязь втаптывал, считая себя лучше и сильнее.

Блин, да о чем говорить, если даже у Димы хата меньше? И Калиненко не один месяц потешался над Виталей после покупки из-за этого размаха, рощи и такого участка. Но так, беззлобно, по-дружески, тоже понимая много.

Для Казака этот дом — был горшком с золотом на конце радуги. И он не то, что ключи никому не предлагал (домработница не в счет), он внутрь разрешал заходить ограниченному списку человек. Потому что ничего не хотел так сильно, как свой дом, собственный, подтверждающий его силу, статус, триумф над всем прошлым. Пока не встретил Таню…

Не знал он, что она с ним сотворила. Понятия не имел. Не слышал о таком даже, по ходу. Но не соврал вчера — заболел ею. Одурел просто. Его колотило постоянно, пока они порознь. Даже Батя засек, что не то с ним что-то, когда встречались на прошлой неделе. Удалось убедить, что напряг по всем фронтам просто выматывает. Не знал еще, как и о чем говорить с другом. Что ему сказать и как объяснить свое состояние, если Казак сам ничего не понимал. Но знал точно, что Таню не отпустит, о чем и сказал ей самой ночью.

Особенно после ее слов о нем, после такой реакции на него самого, на Виталю. После признания, что влюбилась и ревнует…

Вцепится руками и ногами, зубами, к себе привяжет любым способом.

Добился ведь, получил свой дом однажды, такой, как и хотел, как мечтал. И ее не упустит. Чтобы ни пришлось для этого сделать.

Он так и не сказал ни слова. Просто стоял над ней. Таня, тем временем, медленно и как-то с опаской, что ли, протянула руку и пальцами коснулась ключей. Не взяла, просто накрыла их ладонью.

— Виталь, ты думаешь, это своевременно? — все с той же неуверенностью, которая сквозила из нее просто, спросила Таня.

Зачем-то поерзала в кресле, подтянув одну ногу под себя.