Эта больная любовь

— Я не думаю, что когда-нибудь захочу чего-то меньшего, чем тот мужчина, которым ты являешься, — говорю я искренне, из той глубины души, куда он так часто обращается. — Мы с тобой из одной материи, ты и я. Мы насильственно изорваны из одной и той же испорченной ткани.

Он вздрагивает, его глаза выражают любовь, которую он не знает, как выразить. Он наклоняется и снова целует меня, обхватывает мои бедра, притягивая мое тело к своему, а затем кружит нас и ведет меня назад к кровати.

— Я никогда не смогу любить тебя так, как ты хочешь, — шепчет он, открывая сломленного человека в своем глубоком, болезненном тоне.

Он снова чувствует себя недостойным. Недостойным бескорыстной любви, которой он никогда не видел в мире, который не остановился ни перед чем, чтобы съесть его заживо.

— Как бы ты ни любил, я этого хочу, — успокаиваю я его, когда его мягкие полные губы снова соединяются с моими.

Мы найдем золотую середину. Место, где мы оба сможем процветать и благоденствовать. Я не жду от Эроу обычной любви. Она никогда не будет обычной, как и не должна быть обычной. Она сложная. Это абстрактная картина, написанная резкими мазками боли, резкими всплесками обмана и непристойными цветами, кричащими о несправедливости.

Мне не нужно его менять, и, честно говоря, я этого и не хочу. Но больше всего на свете я хочу, чтобы наши души соединились в нерушимую связь.

Его рука обвивает мою шею, длинные пальцы скользят по свежевымытым волосам на моем затылке, а я продолжаю.

— Мы бросаем вызов определениям, которые заключены в нас. Бросаем вызов традициям. Бросаем вызов правилам, установленным умирающей олигархией. Мы создаем мир, в котором мы не просто выживаем, а процветаем, как мы того так яростно желаем.

Он с изумлением впитывает каждое слово, продолжая вести меня назад, к кровати. Его губы снова находят мои, грубо прижимаясь к моим губам, а затем наши языки переплетаются, и он обхватывает мою поясницу, подхватывая меня и оттаскивая на середину массивной кровати позади нас. Мои соски напрягаются, когда его твердая грудь прижимается к моей, а он отстраняется и снова смотрит на меня сверху вниз.

— Ты сияешь на своем троне, Брайони, — говорит он, возвышаясь надо мной и качая головой в недоумении, изучая мои глаза так, словно я самая ценная королева, которая когда-либо правила.

Его ладонь касается моей щеки, большой палец проводит по нижней губе в нежной ласке, которую я бы не решилась применить к нему.

— Я никогда не была так полна решимости разрушить дом, который нас создал, — шепчу я, поднимая руку, чтобы коснуться глубокого шрама, пересекающего его пристальный взгляд.