Игрушка для хищника

Из аэропорта еду к Манизу, — раз уж пошло такое дело, то нужно зачищать то, что осталось. И заодно перевозки проверить, на предмет того, куда там Альбинос еще успел влезть.

Снова возвращаюсь домой ночью, вымотанный до края. Но даже ночью работники стучат и сверлят, — знают, если сказал что-то сделать, значит, работать нужно пока не закончат. А, значит, вторая спальня будет готова очень быстро. Хотя — лучше бы еще вчера.

И все равно — прежде, чем отрубиться, снова захожу к девчонке.

Мечется по постели, волосы — слипшиеся, мокрые, а я сижу, как идиот, и руку ее держу.

Так когда-то возле Миры сидел, — меня переносит, будто машиной времени.

В таком же полутемном помещении, — только то был заброшенный подвал, обустроенный нами под якобы нормальную квартиру. Обшарпанный диван и пара стульев, — ничего там больше не было. Страшными драками мы подвал тот отбивали.

В который раз тогда из детдома сбежали, — я, Мира и еще несколько наших.

И вот так она лежала, — орала, корчилась от ломки, — а я сидел над ней и ни хера не мог сделать.

Дергало ее в страшных судорогах, — а меня разрывало от того, что ничем не могу ей помочь, и даже боль ее на себя не могу взять, — а взял бы, если б мог. Я бы выдержал. А она… Она не выдержала, не пережила. На руки ее подымал, прижимал к груди, чтобы хоть как-то судороги эти унять…

А она скребла по ней ногтями в жуткой муке… И так и застыла с распахнутыми глазами. А я выл, тогда, прижимая ее к себе и клялся, что разорву того ублюдка, который ее подсадил на наркоту.

Разодрал, конечно. Но легче не стало. Ни разу.

Кем мне была Мирка? Подругой? Первой любовью? Хер его знает, я и сам не понимал. Только тогда в груди тепло какое-то билось. И оборвалось черной дырой, когда она ушла. Вот тогда та самая пелена красная перед глазами и появилась в первый раз. Вот тогда я, наверное, и стал таким, — не живым, переполненным черной злобой. Требующей крушить все вокруг и убивать.

Давно Мирку не вспоминал, — пройдено и забыто.

Но смотрю на эту, — и другая перед глазами вдруг появляется.

И забываю о том, кто она, чья дочь и почему здесь оказалась.

Хочется баюкать, вытащить.

Верить хочется личику этому ангельскому. Такой невинной выглядит сейчас, такой беззащитной и маленькой. И что-то щемящее внутри поднимается.

Нехорошо это. Совсем, мать его, не хорошо. Не должно это все во мне дергаться.

Будь она кем-то другим, — отдал бы к Альке в больничку. Но не тот случай. С ней надо что-то решать, а я пока не понимаю, — что.

И приходить к ней надо переставать. Хоть почему-то и тянет постоянно. Ладно, завтра подумаю."

"Разгоняю рабочих и укладываюсь спать в соседней недоделанной комнате. Двери открытыми оставляю. И раз десять за ночь, блядь, срываюсь, на ее крики. Тело само как-то вскакивает и подрывается.