Красное на красном

 – Отец Герман поднял свечу повыше, но не жалкому рыжему язычку было разогнать тяжелый вековой мрак. – Сейчас вы разойдетесь по своим комнатам. Позже я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идемте.

Священник двинулся первым. Оказавшийся в арьергарде Паоло, оглянувшись по сторонам, исхитрился сунуть похудевший мешок в пасть камина – отец Герман не заметил. Священник лично развел унаров по комнатам и ушел, Ричард слышал, как в замке повернулся ключ. Юноша немного постоял посреди комнаты, затем уселся на краешек постели. В голове шумело, но спать не хотелось. Странно, в галерее он почти не мерз, а сейчас его прямо-таки колотило.

Вспомнив уроки капитана надорского гарнизона, Дикон торопливо разобрал постель, сбросил пропитавшуюся сыростью галереи одежду и обнаженным замотался в шерстяное одеяло. Капитан Рут был прав: дрожь понемногу отступала.

Который сейчас может быть час, Ричард не представлял. В ясную ночь можно прикинуть время по звездам, но их не было. Ни единой. За окном только тьма, дождь и скребущие стены безлистые ветви. Веннен сравнивал их с руками убитых, но покойники не царапают камень, они молчаливы.

Неужели отец стал одним из призраков Лаик? Эгмонт Окделл учился здесь, это так, но его душа принадлежит Надору, отец вернулся бы домой, а не в жуткое мертвое аббатство с его холодом и злобой.

Почему, ну почему он не обернулся?! И кто те дворяне, что шли за монахами, и как среди них оказался он, Дикон?

Тот, кто встретит свою тень, умрет, но Ричард вспомнил, что видел себя, лишь сейчас, да и то с непонятным равнодушием. Все мысли юноши занимал отец. Почему его никто не заметил? Норберт с Йоганном клянутся, что последний рыцарь был в серо-багряном плаще герцогов Ноймаринен, Арно померещилось алое, а Альберто с Паоло и вовсе видели одних танкредианцев…

В сказках призраки разговаривают с родичами – просят исполнить клятву или отомстить, но Эгмонт Окделл сына не заметил.

Не заметил, не услышал, не оглянулся… Когда весть о гибели герцога дошла до Надора, Дику удалось не заплакать. Может быть, потому, что рядом толпились люди, чьим господином он отныне стал, и потом, Окделлы не плачут. Матушка не простила бы сыну слабости, и он выдержал, но сегодня юноша был один. Проклятые слезы, не считаясь с фамильной гордостью, норовили вырваться на волю, и Дикон вцепился зубами в подушку. Он не станет реветь. Не станет, и все! Окделлы не плачут. Надо думать о чем-то хорошем, о дне, когда он вернется домой, увидит мать, сестер, Рута в его неизменной кирасе, старую Анну…

– Ричард, ты спишь?

– Паоло?!

– Ты не против?

Еще бы Дик был против! Паоло оказался хорошим парнем, и потом, эта ночь… Она, похоже, никогда не кончится!

– Я рад, заходи, садись.

– Некогда. Мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое.