Красное на красном

 – Дикон решил встать и уйти. Подняться ему удалось, но затем его повело в сторону, и он неуклюже свалился обратно в кресло.

– Вы слишком много выпили, – поморщился маршал, – так что сидите смирно. Я не желаю знать, что вы ели на ужин, а станете дергаться – вас вывернет наизнанку. Но вернемся к вашему кансилльеру. Он знает, что я о нем думаю, но молчит. И вы промолчите. Иначе вашего драгоценного Штанцлера придется считать трусом, глотающим оскорбления. Впрочем, он и есть трус…

– Эр Август не тур… трус!

– Трус, – отрезал Алва. – В отличие от вашего отца.

Именно поэтому Эгмонт мертв, а Август всех нас переживет.

– К-как вы смеете говорить о… о моем отце… В-в-вы…

– Я смею все, юноша. И буду сметь. Мне не нужно ничьей милости – ни от Создателя, ни от людей, если предположить, что люди на нее способны. Но и от меня милости не ждите.

– Я… и не ж… ду! – возмутился Дикон.

– Правильно, вы ее лопаете нежданной. Вы были рады, Окделл, когда я раз за разом прогонял от вас волка. Рады и счастливы. И это правильно – нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких фанаберий.

Жизнь одна, юноша, и ее нужно прожить до конца. Глупо самому укорачивать то, что с восторгом укоротят другие. Какого Змея вы, ничего не понимая, влезаете во все эти драки, склоки и передряги? Вам что там, медом намазано?

– В-в-вам не понять…

– Изумительный довод! Лучше выглядит только гордый уход, но это у вас сейчас не получится.

Маршал вновь склонился к гитаре."

"– Будьте осторожны, Ричард Окделл, – у Добра преострые клыки и очень много яда. Зло, оно как-то душевнее… Пейте, юноша. Утром вам так и так будет худо, поэтому постарайтесь вытянуть побольше из вечера.

А я спою вам песню о ветрах далеких…

Удивиться Ричард не успел. Петь ему Ворон не собирался, просто с этой строчки начиналась песня, герцог же потерял к своему оруженосцу всякий интерес. Допивая вино, Дикон видел чеканный профиль своего эра, больше, чем когда бы то ни было, напоминавшего Леворукого. Юноша был слишком пьян, чтобы злиться, какое-то время он еще понимал, где и с кем находится, потом человек с гитарой исчез, уступив место странным светящимся переходам, в которых бродила отвратительная и равнодушная смерть.

Дикон бежал, шел, полз, слыша позади ритмичный стук. Его кто-то звал – он не мог понять кто. Тело было неловким и неподъемным, каждое движение давалось с трудом, потом сзади раздался крик ужаса, перешедший в стон и какой-то жуткий хруст. Дикон обернулся и не увидел ничего – позади оказалась стена. Он знал, что спасен, но вместо радости испытывал жгучий стыд, будто совершил что-то бесчестное. Все было плохо, пока не появилась Катари.