Нас будет трое

Я вошла в подъезд, ощущая, как пустота в груди все больше разрастается. Как раскаленным клеймом в душе отпечатывается лишь дурное, как в яде недоверия растворяется все хорошее…

Он догнал меня внезапно. Порывисто, требовательно, стремительно развернул к себе. Его губы буквально врезались в мои, почти причиняя боль, но вместе с тем – отрезвляя и одновременно пьяня. Он не просто целовал: он словно поглощал меня, но с каждым касанием губ и языка вместе с тем будто вдыхал в тело новую жизнь…"

"Я задрожала. Не от холода, не от отторжения. От понимания: я хочу большего. Я почти готова сдаться. Если не душой – то телом точно…

Но он отступил так же неожиданно, как появился рядом. Прерывисто выдохнул:

– Если не веришь моим словам – поверь хотя бы этому. Невозможно так целовать, так хотеть того, к кому давно остыл. Злата…

Мое имя с его губ сорвалось как мольба, как знак капитуляции. Он поцеловал меня снова: быстро, порывисто, но все так же жадно. Я прислонилась спиной к стене, потому что ноги нещадно дрожали…

– До встречи, – быстро произнес муж и бросился прочь так стремительно, словно боялся, что, оставшись, потеряет над собой контроль.

А я поняла, что именно этого от него и хотела.

Потери контроля. Со мной. Из-за меня…

Как раньше.

Глава 38

Несколько недель спустя

– Встать, суд идет!

Валера поднялся со своего места вместе со всеми, затем – так же покорно сел обратно на стул.

– Слушается дело…

Он старался быть собранным, сосредоточенным, несгибаемым. Таким, каким был всегда. Во всяком случае, до всей этой истории с Дашей и Мишей.

Просто он всю жизнь, с самого рождения, знал: у него есть только он сам. Только на себя он мог рассчитывать. И в этой гордости, этом вечном чувстве ответственности, постепенно выродившимся в опеку над близкими и желание помочь всем вокруг, тоже было что-то нездоровое. Пережиток детства – такого, какого не пожелал бы никому. Последствие одиночества и беспомощности – тех чувств, от которых хотел оградить других.

И прежде всего – своего сына. Ради него нужно было держаться, ради него бороться, ради него изолировать ото всех ту женщину, что его родила. Он не хотел называть ее матерью Миши даже в своих мыслях.

Да, он пытался делать все это. Но с каждым прожитым днем, с каждой ночью, проведенной без жены, чувствовал себя все слабее, все безразличнее ко всему, что его окружало. Ему не хватало ее до затмения рассудка, до желания завыть, почти до позорных, недопустимых для мужчины слез. И хотя он обещал ждать ее, постепенно все больше отчаивался, все чаще думал: а если она не вернется никогда?.. Если они не будут вместе, если не смогут вдвоем воспитывать долгожданного ребенка?..

Эти мысли, это одно лишь допущение подобного сценария, делало бессмысленной, казалось, всю его жизнь.