Не отрекаются, любя...

Марк

Четырнадцать лет назад…

— Удачно твоя мама выбрала место жительства для девочки, что не переносит солнце, — протянул Марк Файлин яблоко в блестящей глазури на палочке.

Они встретились на улице, когда стемнело. Как обычно. Марк ходил гулять с Файлин каждый вечер, едва спадала дневная жара.

— Она здесь работает, мы не всё время здесь живём, — откусила Лина красную глазурь, обнажив бледно-зелёную кожуру.

Китайский квартал Бангкока, где Ваан снимала квартиру на двух этажах, казался Марку таким же как это зелёное яблоко в красной глазури: снаружи одним, внутри другим.

Днём на узких улочках шла бойкая торговля ширпотребом, снадобьями, тканями, автозапчастями и прочей ерундой. А вечерами чайнатаун становился похож на человеческий улей, где только и делают, что едят. Улей с огромным количеством китайской и тайской еды, где постоянно что-то готовят: жарят, парят, варят, разливают по полиэтиленовым пакетикам.

Ярко, шумно, колоритно, пёстро. И тьма народа.

Они с Файлин купили жареные каштаны ей, кусок хрустящего цыплёнка ему, порцию только что почищенного дуриана на десерт, и нашли место в милом ресторанчике при отеле в начале улицы.

Заказали два шейка: Марку с тайским ромом, Файлин просто фруктовый со льдом.

По вечерам здесь играл джаз.

Good morning heartache… You old gloomy sight…

Доброе утро, сердечная боль… — под хриплый голос саксофона томно гнусавила певица. — Выглядишь всё так же мрачно…

— Не обижайся на неё, — Лина облизала пальцы и выкинула пакетик от дуриана. — Маме не нравится бить людей, но когда-то её саму учили так же, и она соблюдает эти правила. Дикая традиция, понимаю, — скривилась она. — И странный способ. Но он работает.

Марк мог бы поспорить, что в её матери нет ни грамма сострадания, в отличие от Файлин. И она ни капельки не сожалеет, что ей приходится его лупцевать, но не стал спорить и расстраивать девчонку.

— Когда-то учеников били палками по спине, чтобы они прямо держали спину, по пальцам — чтобы писали красиво, по пяткам — если провинились, — рассказывала она. — Так их учили послушанию, смирению и уважению. Но это другое. Это позволяет сосредоточится. Боль, злость, беспомощность от того, что тебя привязали — работают на тебя. Когда ты научишься их не замечать, то станешь более собран, сконцентрирован на поставленной задаче. Так мозг справляется быстрее, в памяти остаётся тактильный след, а след на коже, — она пожала плечами, — он просуществует мгновенье и исчезнет.

— Я бы не назвал это мгновеньем, — выразительно почесал Марк спину о стул. Надо бы тебе самой когда-нибудь попробовать, усмехнулся он. Вряд ли после этого ты будешь убеждать меня, что это хорошо. И даже полезно. Но в одном она была права: следов на коже не оставалось. Они болезненно вспухали, но потом проходили.