Невыносимое одиночество

Отвесив короткий поклон графу, он вышел. Скорее, как можно скорее отсюда!

В прихожей, прижавшись к стене, сидел щенок и смотрел на него большими, ничего не понимающими глазами.

— Будь здоров, дружок, — прошептал он, ощущая комок в горле, и направился дальше.

Но потом он все же обернулся, снова вошел в прихожую и взял щенка за холку.

— Мы нужны друг другу, ты и я, — шепнул он. И щенок положил ему голову на плечо, словно это была самая естественная вещь в мире.

Конечно, в казарме не разрешалось держать собак. Но его это не беспокоило. Он поступил так, как ему хотелось, будучи в ярости на весь человеческий род!

Он не удивился, заметив стоящую у ворот женщину. Один ее вид вызывал в нем агрессивность, он не мог простить ей мероприятия в подвале.

Она улыбалась ему.

— Наши пути расходятся, Микаел.

— И прекрасно! — грубо отрезал он. — Насколько я понимаю, Вам от меня больше нет никакой пользы?

— Слабая и хрупкая женщина может иногда просить о помощи, чтобы защитить себя. А ты спас людям жизнь, не так ли?

Да, он мог с этим согласиться, хотя двух других он чуть не убил.

Она мечтательно посмотрела на него.

— Если бы я знала, кто ты такой, чудесный Микаел! Я никогда не встречала таких, как ты!

— Во мне нет ничего особенного.

— Нет, есть! И гораздо больше, чем ты думаешь. Прощай же! И поезжай домой, мой юный друг! Как можно скорее!

— Прощайте… — сдержанно произнес он.

Она невесомо коснулась его руки, повернулась и пошла к дому, возвышавшемуся на фоне серого неба.

Микаел запрокинул голову. Дикие гуси?

Нет, это был характерный, жалобный звук, льющийся с неба, который он и раньше слышал в этом маленьком городишке, затерянном среди бескрайней равнины. Он не знал, откуда идет этот звук, было ли это отдаленным эхом или шумом ветра в кронах деревьев… В этом звучании слышалась какая-то грусть, вызывающая в нем меланхолию, оставляющая в его душе отзвук долгих, замирающих аккордов…

Ничего подобного он нигде и никогда не слышал. Это звучание жило здесь и только здесь, среди этих заболоченных равнин, вблизи Чудского озера.

Щенок возился и хотел на землю, и Микаел посадил его на снег, желая посмотреть, пойдет ли он за ним следом.

Руки его закоченели от холода, сердце болезненно стучало. Он смотрел на снег. И страх пронзил его своими холодными стрелами: женщина ушла на задний двор и исчезла, но на свежевыпавшем снегу был только один след.

Его собственный.

6

Поздним вечером Микаел вернулся в казарму, возбужденный до такой степени, что сердце его выстукивало в безумном, бешеном ритме: «Не думай, не думай, не думай…» Домой? Что было его домом? Крестьянский двор, оккупированный шведским дозорным отрядом? Они жили здесь все вместе, офицеры и солдаты, спали в нетопленном помещении, на кроватях, в которых водились насекомые.