Училка и мажор

Примерно в черно-белых цветах, — ехидно скалюсь и встаю из-за стола, резко откидывая от себя стол. Стул сзади меня с грохотом переворачивается, и на меня начинают таращиться все присутствующие. Смотрите, мне насрать, я, бляха, на этот цирк с конями не подписывался.

—Рустам! — громко звучит со стороны мэра, но я лишь цокаю языком и разворачиваюсь прочь. Понятно, что этот кадр сейчас скажет всем почистить снятое, и я не окажусь на потеху публике на всеобщем обозрении сильных мира сего.

Я разворачиваюсь и показываю отцу средний палец. Лицо батеньки синеет от злости, а затем покрывается испариной.

Мне все равно. Конечно, неприятности точно еще будут меня ждать, но я абсолютно об этом не думаю, мне надо выпустить чертов пар, но мысли в голове крутятся так замысловато, что я не могу себя собрать до кучи, осознавая лишь то, что сжимаю и разжимаю кулаки, практически не дыша. Как он может вообще тему семьи поднимать? Как у него язык повернулся сказать хоть слово по этой теме. Он не имеет права даже слова «семья» произносить, не то, что снимать видосики о своей. Его семья умерла в тот день, когда он ее предал в первый раз. Все. Баста. Он не имеет, сука, никакого морального права.

Сажусь в машину и с визгом трогаюсь с места, не превышая по итогу допустимых скоростных лимитов. Меня бесит, что я просто не могу вжать педаль в пол и почувствовать старый кайф. Не берет, сука, не берет! Меня, кроме Василисы, вообще ничего больше не берет, но в таком состоянии я просто не могу к ней завалиться и потому я резко сворачиваю к знакомому спортивному клубу «Лекс», единственное место, которое когда-то давало возможность сублимировать.

Заваливаюсь внутрь, выхватывая первые попавшиеся перчатки. Мне никто и слова не скажет, я вижу знакомую фигуру у ринга. Он же, видя мое состояние, только печально качает головой, указывая на свободный ринг, и сам идет туда. Я скидываю с себя куртку, и прямо без бинтов натягиваю на руки перчатки.

Дыхание в жопе, стойка тоже, выйдя на ринг, я вижу перед собой тучную фигуру, но в лице крестного могу видеть лишь отца, а потому иду на таран. Один удар, второй, третий.

Дыхание спирает, легкие натягиваются тяжелым воздухом, а в голове пульсирует одна лишь мысль. Он ее убил. Просто взял и убил. Своими чертовыми руками.

Почему он живет, а она нет?

Словно читая мои мысли, крестный злобно гремит мне в ухо.

—Тебе так не полегчает, Рустам, пойми ты это, не полегчает! — Ваха перехватывает меня со спины и укладывает на пол, но я не сопротивляюсь, лишь пялюсь в одну точку, оседая на ринге.

—Мне вообще никогда не полегчает, — сбившимся голосом отвечаю крестному, вырываясь из захвата.

—Если ты включишь мозг и выключишь эмоции, то полегчает.