Плоть и кровь

Солнце еще выделяло каждую травинку, разбрасывая бесконечные наброски теней. Дом еще пылал розовой штукатуркой, казавшейся в могучем свете океана излучающей собственный свет. Птицы еще хрипло перекликались в ветвях.

На террасе сидела между матерью Бена и дядей Биллом тетя Зои. Она улыбнулась Бену и его деду так, точно никогда их раньше не видела.

— А где же Джамаль? — спросил дядя Вилл.

Дед ответил:

— Мы не смогли оторвать его от пляжа.

Бен глубоко вздохнул. Дед решил сохранить его тайну, по крайней мере на время. Из уважения к безумию тети Зои, к ее смерти.

Он скажет все матери Бена попозже, оставшись с ней наедине.

Что-то неладно, скажет дед, и они вдвоем вступят на долгий путь выяснения истины.

— Получается вроде, что пойдем только мы с Беном, — сказал его дед. — Если, конечно, никто не захочет составить нам компанию.

— Только не я, — сказала мать Бена. — Ты же знаешь, я — сухопутное млекопитающее.

— Я тоже останусь здесь, — сказал дядя Вилл. — И мы втроем займемся обедом.

Тетя Зои улыбнулась. Она смотрела прямо перед собой.

Водянистый зеленый свет. Привычное дело жизни и умирания, хотя в языке деревьев и нет для него слов.

Деревья этого не понимают. Она могла бы лечь под дерево, чтобы ее обвили корни, чтобы они вошли в нее. Она не исчезнет. Будет потихоньку подниматься к ветвям.

Бен и его дед ехали к пристани в дедушкином «мерседесе». Оба молчали. День сорил яркостью. Когда они въехали на парковку у пристани, солнечный свет холодно искрился на асфальте и на белых мачтах яхт. Хлопали цветные флажки. Бен сидел впереди, рядом с дедом, настолько потонувший в страдании и стыде, что понимал — ему уже не вынырнуть. Он был запятнан позором, измаран до того, что мог, казалось ему, оставить на обивке сиденья след — темный и несмываемый.

Дед выключил двигатель, однако так и остался сидеть за рулем. Ни он, ни Бен не шевелились. В конце концов дед спросил:

— У тебя какие-то проблемы с двоюродным братом?

— Не знаю, — ответил Бен.

— У этого мальчика… — начал дед. Слово «мальчик» застряло в его горле, будто осколок кости. — У мальчика, — он все-таки выкашлял это слово, — куча проблем, он же вырос среди полных психов.

Бен молчал. В голове его нарастало давление, словно кулак горячего льда жал изнутри на глаза и уши.

То, что он видел сквозь ветровое стекло: стоящие машины, флажки, раскачиваемые волнами мачты, — казалось ему священным и пустынным, точно далекий, закрытый для посетителей уголок рая.

— Мальчик, — продолжал дед, — и сам-то немного тронутый. Я за него побаиваюсь.

— Угу, — отозвался Бен.

— Ты с ним подрался, что ли?

— Не совсем.

Дед кивнул. Он продолжал держаться за руль и смотреть вперед, как будто все еще вел машину.

И Бен понял. Он может свалить все на Джамаля.