Плоть и кровь

И как только он встал, дед раздвинул кусты и спросил громким, как треск дерева, голосом:

— Эй, что вас тут задержало, ребятки?

Бен повернулся к нему прежде, чем успел вспомнить о слезе. Он нетерпеливо смахнул ее, как муху, но понял: дед ее видел. Лицо Бена вспыхнуло. Он сказал:

— Привет, дедушка, — и услышал свой голос, тонкий голос любителя девчоночьих удовольствий.

Дед мог увидеть следы того, что здесь произошло. Бен был уверен в этом. Дед может обратиться сейчас в собственную фотографию, сделанную в точный миг его смерти, когда душа совершает первый бесконечно малый шажок вверх, но остается еще настолько увязшей в остывающем теле, что ей становится внятной все, кроме одного-единственного факта: она возносится — либо к славе, либо к мучениям, либо всего лишь к холодному, бездумному пламени звезд.

Дед знал. Он мог и не знать пока, что именно знает, но истина уже проникла в него. Он увидел Бена таким, каким прежде не видел, — побагровевшим, виноватым, оскверненным слезой.

Когда дед произнес: «Ну пошли, мальчики», голос его уже лишился веселой, раскатистой силы.

Джамаль шагнул к Бену, встал рядом.

Обнял его рукой за плечи. Бен чувствовал, как вздымается его грудь, как давит на плечи рука Джамаля. И ударом сбросил ее.

— Отвали, — прошипел он.

Джамаль замер, неуверенно заморгал.

— Пошел вон, — сказал Бен. — Ебаный маленький пидор.

Сказал достаточно громко для того, чтобы дед услышал эти слова.

Джамаль словно стал ниже ростом и потемнел, как будто из него выпустили часть воздуха. Глаза его потонули в глазницах.

— Оставь меня в покое, — сказал Бен. — Убирайся.

Джамаль повернулся, медленно, и пошел к пляжу. Бен глядел ему вслед. Если бы Джамаль побежал, Бен, возможно, и нашел бы для себя хоть малое, но оправдание.

Если бы он закричал, заплакал, обругал Бена самыми очевидными словами. Но он просто уходил, не говоря ни слова, — так, точно ему придется переваривать случившееся весь остаток его жизни. Он вернулся на то же самое, казалось, место, на котором его нашел Бен. И начал снова подбирать камни и швырять их в воду, как будто в этом и состоял настоящий, непонятный труд его жизни."

"Крыло он оставил лежать на земле. Оно и лежало, изогнутое наподобие лука, с отчетливым сухим острием и кружком указующей вверх кости.

Бен повернулся к деду. Стояло молчание, пропитанное звоном далекого колокола. Запахом сосновой живицы.

— Что происходит? — спросил дед.

— Ничего, — ответил Бен.

Он знал, что дед ему не поверит. Тайна висела в воздухе, как распыленный порох.

— Джамаль не пойдет с нами? — спросил дед размеренным, невнятным голосом.

— Нет. Я не хочу, чтобы он пошел.

— Ты уверен?

— Да. Давай поплывем вдвоем, только ты и я.

— Хорошо.

В молчании они пересекали поле дюнной травы.