Скажи, что простишь (СИ)

У меня слов нет, только и могу, что сыпать междометьями и издавать странные звуки, нечто среднее между «ыыафф» и «угауга».

— Вкусное, — бывший муж показывает мне два пальца, — мне зашло.

Рука сама тянется к сковородке, так удачно стоящей на столе. Я его сейчас прибью. С особой жестокостью. Ладно бабы, ладно развелись из-за него, но пироженка… Пироженка – это святое.

Егор правильно считывает мой порыв и первым хватает сковородку:

— Но-но!

— Я тебе сейчас покажу но-но, — глухо произношу и подтягиваю рукава, — ты это но-но еще долго вспоминать будешь.

— Пфф, подумаешь кусок шоколадного теста, — Малов пренебрежительно поднимает плечи, не понимая, насколько он сейчас близок к погибели. На каком остром краю балансирует, и какая жуткая участь его ожидает, если немедленно не заткнется, — жалко, что ли?

— Для тебя? Жалко!

Я пытаюсь отобрать у него сковороду. Не выходит ни-чер-та. Малов выше и сильнее, а я как собачонка вокруг него прыгаю и надсадно тявкаю.

— Приперся!

— Уймись

— Пирожное сожрал!

— Хватит!

— Я, между прочим, только ради него сегодня из дома вышла. Специально до торгового центра моталась, а ты взял и спорол его!

— И ты как истинная хозяйка должна пожелать приятного аппетита.

— Изжоги тебе, Малов, а не приятного аппетита. Одни проблемы от тебя. Всегда одни только проблемы! Ненавижу!

Несчастная сковородка с легкой подачи бывшего мужа отправляется на крышу холодильника.

— Тебя это не спасет, — кровожадно обещаю я и рывком выдвигаю ящик, в котором хранится главное женское оружие. Скалка!

Но вооружиться не успеваю.

— Э, нет, — Егор налетает сзади и сминает в охапку, не позволяя даже руки поднять, — никаких скалок.

Пытаюсь укусить его – не могу дотянуться. Пытаюсь пнуть, но не хватает координации – пятка тыкается в воздух.

— Бесишь! Отпусти!

— Еще чего, — волоком тащит меня из кухни и нагло поясняет, — тут слишком много оружия!

— Да я тебя голыми руками задушу! Предатель! — не хочу, но срываюсь, не могу удержать свои обиды под контролем. Не хочу. Устала. — Блядун несчастный!

Рычит.

— Лапы от меня убери после своих шмар вонючих!

Ноль реакции. Тащит дальше в комнату, а у меня истерика на подходе. Я реально уже готова визжать, орать, выть и кататься по полу. На фиг он пришел? Зачем? Добить меня? Поиздеваться?

Стоит ему только ослабить хватку, как я разворачиваюсь и со всей дури толкаю его в грудь:

— Проваливай из моего дома! Катись туда, где все это время терся.

— И где я, по-твоему, терся?!

— Думаешь, мне не доложили, как весело ты проводишь время. Дед Мороз херов!

— А ты у нас, значит, вся такая святая? — срывается в ответ, — просто девочка-ромашка. Пенелопа, мать ее, жена Одиссея.