Алая гроздь турмалина

Бриллианты были мелкие и ничем не примечательные, однако денег, вырученных за продажу цепочки, хватило на то, чтобы построить себе новый дом на одной из центральных улиц их губернского города.

К моменту достройки дома Александр Францевич вышел в отставку по причине плохого здоровья и перевез семью в новый особняк, главной достопримечательностью которого были четыре изразцовые печи, сделанные в виде точных копий знаменитых печей в доме Мятлевых в Санкт-Петербурге.

В первой гостиной располагалась печь с античным воином, во второй гостей встречала танцовщица в развевающихся одеждах, в третьей на печи притулилась муза с лирой в руках, на четвертой – другой античный воин.

Естественно, тайник над головой музы был сделан точно такой же, как у Мятлевых. И отмечен взявшимся по воле неизвестного архитектора знаком династии Палеологов, при нажатии на который срабатывала потайная пружина, приводящая в действие поворотный механизм.

После переезда именно в этот тайник Александр Францевич и поместил рубин Цезаря, о котором, кроме него, не знала ни одна живая душа.

В гостиной перед камином Штольцен проводил все свободное время. Это было его место силы, где, сидя в кресле-качалке, он читал, бездумно смотрел в окно, или просто пытался согреть у протопленной печи постоянно стынущие руки и ноги.

Александр Францевич знал, что неизлечимо болен. Коварная болезнь, от которой кровь в буквальном смысле стыла в жилах, была наказанием за грехи, и он воспринимал ее постепенное наступление со смирением и без жалоб. Штольцен умирал. Единственный вопрос, который занимал его, заключался в том, что делать с камнем? Жена Александра Францевича была женщиной небольшого ума и смиренного нрава.

В дела мужа она не вмешивалась никогда, и правды про хранящееся в доме несметное сокровище ее разум мог не выдержать.

Сыновья Штольценов служили в армии и к родителям приезжали нечасто, предпочитая проводить отпуска в столице. Написать сестре и во всем признаться? Похоже, это было единственным выходом, но решиться на подобное письмо Александр Францевич никак не мог."

"Каждый день, просыпаясь, он давал себе слово, что сегодня обязательно сядет за составление этой непростой бумаги.

Но утро переходило в день, который сменялся вечером, все больше стыли ноги и холодели руки, Александра Францевича, сидящего у жарко протопленной печи, сильнее бил озноб, но лист бумаги поверх толстой книги, лежащей на исхудавших, ставших совсем острыми коленях, оставался девственно чист. И перед тем, как с помощью верной жены перебраться из кресла в постель, он давал себе слово, что завтра письмо обязательно будет написано.