Алая гроздь турмалина

Вот только ответа на вопрос, мог Штольцен забрать рубин в доме Мятлева и спрятать его в специально построенном для этого точно таком же тайнике, или все это было не больше, чем совпадением, бумаги не давали."

"Каждый день Балуевский думал о том, что надо бы написать Яковлеву, и не мог себя заставить доверить столь щекотливое дело бумаге. В порядочности Николая Пантелеевича он не сомневался – о добродетелях Яковлева в городе ходили легенды. Ни при каком раскладе он не присвоил бы рубин, принадлежавший императорской семье, конечно, при условии, что этот камень существовал не только в воспаленном воображении бывшего российского консула Балуевского.

Вот только Павел Дмитриевич многое бы отдал, чтобы присутствовать, когда волшебная плитка издаст характерный щелчок, который он так хорошо помнил. Ради этого стоило потерпеть в надежде на скорое выздоровление.

Проснувшись поутру 30 июня, Балуевский внезапно почувствовал прилив сил. Грудь не болела, дышалось свободно, он чувствовал себя так хорошо, что даже позавтракал не в постели, впервые за долгое время выйдя в халате в столовую. После завтрака приняв лекарства, он сел у окна в своей спальне, и вдруг понял, что письмо Яковлеву должен отправить сегодня же.

Откладывать больше не хотелось. Поглядывая на шевелящиеся за окном на ветру листья, Павел Дмитриевич четко и обстоятельно, как умел только он, описал своему другу Николаю Пантелеевичу всю историю пропавшего рубина, а также свой визит в питерский дом Мятлевых, где им был обнаружен тайник в печи, украшенной барельефом музы с лирой в руках. И о том, что печи в доме Яковлева точь-в-точь такие же, и о изображенной эмблеме Палеологов он сообщил тоже, убедительно прося своего дорогого друга Николая Пантелеевича проверить гипотезу о существовании в его печи тайника и наличия в нем драгоценного камня.

Письмо он запечатал сургучом, написал имя Яковлева и отложил в сторону, чтобы позже отправить слугу по нужному адресу. В комнате, прогреваемой летним солнцем, становилось душно. За окном собиралась гроза. Павел Дмитриевич придвинул свой дневник, который использовал, чтобы освежить память перед написанием послания своему другу. Повинуясь неведомому порыву, он снова взял в руки перо, и открыл тетрадь.

«Теперь я точно верю, что рубин Цезаря существует, – написал он. Пальцы почему-то плохо слушались, и на бумаге оставались чернильные кляксы. – Не знаю, каким чудом он попал из Питера в мой родной город, не ведаю, волею какого рока, но он хранится в доме, который я успел так хорошо узнать. Рубин существует и его нужно найти».

Поставив точку, Павел Дмитриевич начертал внизу страницы знак Палеологов. Признаться, в этот момент он уже не очень хорошо соображал, что именно делает.