Воронцов. Перезагрузка. Книга 6

Служка тут же подскочил с заранее приготовленной чашкой, в которой чернели крошки берёзового угля. Я взял её, помог градоначальнику приподняться на подушках и поднёс к его губам.

— В рот и запивайте. Всё до последней крошки.

Он покорно глотал, мужественно сдерживая отвращение.

Ближе к вечеру я снова поставил капельницу. Он вздрогнул, но не издал ни звука.

Вечером, убедившись, что состояние Глеба Ивановича стабильно, я отправился собираться в дорогу. Усталость последних дней навалилась на плечи, как свинцовый плащ. Хотелось домой, в Уваровку, к Машеньке, к привычному укладу жизни, который, несмотря на все трудности, казался теперь таким уютным и знакомым.

Перед отъездом я заглянул к кузнецу. Савелий Кузьмич встретил меня, вытирая руки о фартук. Его мастерская гудела и звенела, словно улей: помощники сновали туда-сюда, раздувались меха, шипело в воде раскалённое железо.

— А, Егор Андреевич! — просиял кузнец. — Как раз хотел к вам послать мальца. Смотрите, что вышло!

Он отвёл меня в угол кузницы, где на верстаке лежало нечто, укрытое куском дерюги.

— Только вот закончу не раньше чем через два дня.

Золотник пока капризничает, не хочет как надо ходить. Да и поршень ещё подгонять нужно.

Я задумался, прикидывая варианты. Завтра с утра мы с Захаром планировали выехать в Уваровку. Ждать ещё два дня в городе не хотелось, но и оставлять незавершённым столь важное дело было нельзя.

— Ладно, — решил я наконец. — Закончите работу и передадите через Фому. Он ещё здесь задержится тогда. А мы с Захаром завтра планируем поехать в Уваровку.

Кузнец кивнул, соглашаясь:

— Будет исполнено, Егор Андреевич.

Вечером я направился к Ивану Дмитриевичу.

Накануне один из его людей, передал мне записку. Почерк был мелкий, буквы жались друг к другу, словно им было тесно на клочке бумаги: «Жду вечером у себя». И всё. Хочу я этого или нет.

Кабинет Ивана Дмитриевича полностью соответствовал моим представлениям о логове государственного служащего тайного ведомства. Тяжёлые шторы на окнах, массивный стол, заваленный бумагами, книжные шкафы с рядами кожаных фолиантов, многие из которых, уверен, никто никогда не открывал. В углу тикали напольные часы, отсчитывая время с механической беспристрастностью.

Воздух был пропитан запахами сургуча и какой-то неуловимой, но безошибочно определяемой «спецуры» — так в моё время называли особую атмосферу кабинетов силовых ведомств.

Я улыбнулся этому наблюдению и уже открыл рот, чтобы начать разговор, но тут в кабинете появился — словно из воздуха материализовался — долговязый мужик в тёмном сюртуке. Я сразу понял, что это тот самый наблюдатель, который следил за нами из окна в тот вечер, когда Иван Дмитриевич остановил меня посреди улицы и требовал немедленного ответа.