Вперед в прошлое 4

Чтобы я мог вами гордиться, а оказалось… — Он дернул уголком рта, — мужиком можно быть и в четырнадцать. В гораздо большей степени, чем… многие. Боксеры, каратисты, военные. Павел, сын, я горжусь тобой. Борис, уверен, придет день, когда я увижу тебя по телевизору и всем скажу: «Это человек — мой сын».

Всхлипнув, Борька не утерпел, вскочил и обнял отца, тот поморщился.

— Аккуратнее! — предостерегла его мама. — Швы!

— Ничего, — успокоил ее отец. — Он осторожно. И Наташе передайте, что я… я очень сожалею, что тогда так поступил. Спасибо, что пришли, дети. Оля…"

"Впервые видел отца таким… Наверное, так выглядит раскаянье.

Что он собирается сказать: «Дай мне второй шанс, я исправлюсь?» или просто: «Прости за то, что сломал тебе жизнь?» Но в нашем присутствии отец с ней говорить не стал, посмотрел на нас и попросил:

— Дети, оставите меня с мамой наедине?

Борис поджал губы и кивнул, я встал и протянул ему руку.

— Идем, подождем в коридоре.

Брат не стал возражать, мы вышли и обнаружили заведующую, стоящую в середине коридора, напротив сестринского поста. Мимо нас, шаркая тапками, прошел худой дед в пижаме. Очень хотелось приникнуть ухом к двери, чтобы быть в курсе того, что там происходит.

Аж пульс участился от волнения, словно это я с мамой объяснялся.

Что скажет отец? Что нас ждет — переезд отца к нам и наше переселение к бабушке… Или взрослые все-таки способные меняться? Даже такие, как отец, и стоит дать ему шанс? Вон, даже алкоголик Каналья исправился и превратился в Алексея Игоревича Канаева. Точнее, я-взрослый этому поспособствовал. На отца мое колдунство не действует, проверял уже.

Доносилось бормотание отца, изредка — фразы матери. К концу беседы страсти нарастали, голоса были все громче, наконец дверь распахнулась, и мама выбежала прочь, не оглядываясь.

Отец стоял в середине кабинета, потирая переносицу и тяжело сопя.

— Беги к маме, — скомандовал я Борису, а сам шагнул к отцу и захлопнул дверь.

— Что ты ей сказал⁈

Он сел на диван, запрокинув голову.

— Попросил прощения за то, что не любил и обижал. Пообещал помощь и поддержку, что бы ни случилось, она ведь мне ближе, чем кто-либо… Как… сестра.

Застонав, я хлопнул себя по лицу рукой. Отец скрипнул зубами и раскинул руки.

— Что? Что я опять не так сказал?

Если бы не память взрослого, я не сообразил бы, что не так, теперь — понимал.

И понимал, что у отца то, что называют эмоциональным интеллектом, где-то на уровне нуля. Он — трехлетний ребенок, у которого только «дай! мне! уйди!» Но он растет, пытается разобраться в своих мотивах. Не факт, что вырастет и станет нормальным человеком с маломальской эмпатией, но хоть чему-то научится.

— Ты когда-нибудь любил? — спросил я, поймал его удивленный взгляд и продолжил: — Не маму… мою маму. Женщину.