Предатель. В горе и радости (СИ)

— И, вероятно, это была маленькая женская месть, — скалится в улыбке. — погладить животик на похоронах моего любимого папочки перед тобой, глядя в твои глаза. И я ожидал что-то подобного, когда она явилась, и поэтому попросил выйти.

— Чтобы потом с ней сбросить стресс, да?

Я уже почти не думаю о свекре, о фотографиях, о ноутбуке и о том, что он мог со мной сделать. Я ухожу в ревность, обиду и гнев.

И, наверное, Гордей сейчас это понимает. Поэтому он не уходит от темы, позволяя мне зацепиться за Веру и его измену.

— Боюсь, что в тот момент у меня бы не встал, — коротко хмыкает.

— Так она бы очень постаралась, и получилась бы отличная месть тирану-отцу, — едко замечаю я. — И сучке-жене, которая недооценила самый настоящий алмаз. Ну, ладно я, но ты ведь о детях наших не подумал!

На секунду в мозгу вспыхивает острая мысль, что Гордей сейчас усмехнется и ехидно спросит “наших ли?”, но он вздыхает:

— С детьми у меня будет отдельный разговор, Ляль.

— О, скажешь, что это их мать виновата, что ты свой член в другую бабу пихал?!

— Я уж как-нибудь обойдусь без подробностей, что и в кого я пихал, — взгляда не отводит и выпускает дым из ноздрей. — И нет, постараюсь выражаться так, что ты у нас умница и красавица.

— Но ты так не считаешь?

Тушит окурок о столешницу с полным презрением к тому, кто раньше за этим столом сидел. Поднимает взгляд, молчит несколько секунд и усмехается:

— Логично же, что если я переключился на другую бабу, то ты оказалась у меня больше не на первом месте, Ляль. Если я, — смотрит прямо и пронизывающе, — взял и переступил границу, за которой мне больше не быть идеальным мужиком. И сделал я это, Ляль, легко.

Глава 31. Да мы тут сами

— Легко?

Мозг горит огнем, легкие плавятся от ярости, и мне уже все равно на ноутбук, на старого извращенца.

Отлично я отвлеклась от фотографий и возможного изнасилования, и как мастерски мне подыграл Гордей. Липкого страха больше нет.

В голове пульсирует болезненным узлом, что я больше не та женщина, с которой можно считаться и к которой надо относится с уважением.

И нет. Это не обида женщины, которая любила и была обманута мужем, а она на него положила жизнь.

Не ложила я жизнь на Гордея.

Из-под этой злобы выходит то, что отравляло меня все эти годы.

— Легко, да? А ты у нас сложности не любишь, — цежу я сквозь зубы. — Тебе было очень удобно в тени отца, потому что сам ничего из себя не представлял! Ты ничтожество!

Я выплевываю последние слова и сама в ужасе замолкаю.

Я даже свой голос, если честно, не узнала. В нем не ревность клокотала, а презрение и высокомерие.

И про ничтожество, между тем, было сказано без привязки к Вере. Это восприятие Гордея во мне было до Веры.