Жестокая свадьба

Сестра донимала всю беременность, но Данка отмахивалась, говорила, что не хочет думать заранее, а на самом деле просто не знала, как назвать своих детей. Надеялась, что когда увидит, само придумается, но теперь, когда они родились, стало еще тяжелее. Потому что глядя на чернявую головку и голубые глаза сына — они потом потемнеют и станут синими, Дана точно знала — на ум приходило только одно имя. А дочка и вовсе ей напоминала Олю.

Протянула руку и погладила маленький лобик — сначала один, потом второй. Так теперь и придется все проделывать в двойном режиме, ей успели все об этом сообщить от принимавшей роды акушерки до менявшей белье санитарки.

На миг ее охватила паника: «Я не справлюсь! Затолкайте их обратно! Я еще немножко беременной похожу!» Но быстро отпустило, она снова погладила выбившиеся из-под чепчиков темные и светлые волосики. Они так спокойно спят целых полдня, может, ей повезло и у нее родились какие-то особенные спокойные дети?

Она даже спросила на обходе у неонатолога, на что та загадочно улыбнулась и туманно пояснила, что «у всех по-разному, сейчас они просто очень маленькие, а там будет видно, хотя, если у вас папа был спокойный…»

И Данка думала, что не знает, какой Даниял, какой он был маленьким, они о многом разговаривали, но об этом она как раз не спрашивала.

Так странно, их отношения с Даниялом последнее время казались вымыслом, порождением собственной фантазии. Но глядя на на сопящих малышей, Данка понимала, что вымыслом и фантазией были его чувства к ней, да, возможно, и ее тоже. Вот только воплощение этих фантазий было удивительно реальным, причем сразу два воплощения.

Конечно, хотелось, чтобы Даниял узнал о детях — случайно, разумеется — а вдруг он вспоминает ее? Оля ведь сказала, что она беременная, еще и двойню наколдовала. Но умом Данка понимала, что у Дана будут другие дети от порядочной жены, не какой-то гулящей шлюхи. Поэтому пускай живет с другой женой, растит своих детей, а она будет растить своих.

Глава 22

Спустя два месяца

— Хорошо, что ты пришла, — Даниял не мог говорить, из гортани вырывались лишь невразумительные хрипы и сипение. — Мне надо тебя кое о чем попросить.

Его только вчера перевели из реанимации в отдельную палату. Зарема пришла его проведать и теперь сидела зареванная, а он морщился, потому что сказать надо было много, а говорить было тяжело.

— Ты чуть не умер, Даниял!

— Ну не умер же.

Вряд ли шесть недель медикаментозного сна можно считать смертью. И почти две недели вывода из этого состояния. Дан до сих пор содрогался от того путаного бреда, который демонстрировало ему просыпающееся сознание, хотя ему в один голос твердили, что его случай уникален.