Амалия. Книги 1-5

 – В камышах стоит лодка, а к якорю привязан труп Изабеллы. И вот, когда я шла обратно, Митрофанов набросился на меня. Он… он говорил ужасные вещи. Он убил и Роксану, и Эмму, и других. Он и эта женщина, Изабелла. И он пытался раздавить меня еще в Москве. Помните, Евгений, того мужика, который едва не наехал на меня? Это Митрофанов и был.

– Вот оно что… – протянул Полонский. – А я не мог понять, почему художник казался мне таким знакомым…

– А нам ты ничего не рассказывал, – вмешался Орест, испытующе глядя на него. – Почему?

Евгений отвернулся. Поперек его переносицы протянулись тонкие морщинки.

– Я думал, это не так уж важно.

– Ладно, – махнул рукой Орест. – Что уж теперь говорить…

Амалия всхлипнула.

– Как же это было ужасно… – Ее трясла крупная дрожь. – И он все говорил, говорил… Что я убила Олонецкую, что изрезала его картины, что пыталась тогда, за столом, отравить его… Он совершенно обезумел… Если бы не Орест…

– А я думал, вы станете сердиться на меня, – подал голос князь.

Амалия в удивлении подняла голову.

– Я? Почему?

Рокотов замялся.

– Потому что боялся оставить вас одну, и… Словом, я приглядывал за вами, хотя держался на расстоянии.

Уверен, что Евгений занимался тем же самым.

– Не совсем так, – сухо ответил Полонский. – До меня дошли слухи, что у браконьера в доме скрывается подозрительный человек. Вот я и решил их проверить…

Он запнулся и умолк, словно заметив, что сказал что-то не то. Впрочем, Амалия все равно не слушала его. Она во все глаза смотрела на князя Рокотова.

– Орест, я… У меня нет слов, чтобы выразить, как я вам благодарна. Спасибо вам!

И она крепко сжала его руку своими маленькими ладонями, в то время как хмурый Полонский отдавал приказания становым приставам.

* * *К вечеру из Твери спешно вернулись вызванные телеграммой Зимородков и фон Борн. Они допросили Амалию и Ореста, записали их показания, осмотрели трупы Олонецкой и Митрофанова и заполнили кучу протоколов. Доктор Телегин обещал в ближайшее время сделать вскрытие, но уже теперь он мог с уверенностью утверждать, что женщина была сначала застрелена, а уже потом ее опустили в воду.

– Все ясно, – говорил фон Борн, возбужденно бегая по комнате. – Сообщники условились встретиться в лесу, но во время встречи между ними произошла ссора, и наш милейший Павел Семенович… простите, Григорий Афанасьевич… короче, наш художник сгоряча застрелил свою подругу.

Куда он упрятал труп, нам уже известно. Далее можно толковать об угрызениях совести, о психическом сдвиге, об эмоциональном шоке, результат все равно один: Павел Семенович, он же Григорий Афанасьевич, тронулся умом. Возможно, тогда за завтраком он хотел покончить с собой, выпив яд, но в последний момент, как все трусы, передумал.