Амалия. Книги 1-5

Такой несчастный случай из разряда почти фантастических, а Амалия, когда-то сама ставшая объектом нескольких покушений, вообще с большим подозрением относилась к несчастным случаям. Но, вспомнив все обстоятельства случившегося, она была вынуждена отмести предположение о насильственной смерти.

«Ведь как все было? Женщина поела. Встала из-за стола. Лакеи внесли шампанское. Она взяла бокал, произнесла тост – и поперхнулась. У всех на глазах… Никто не мог сказать заранее, что она будет пить, а уж тем более – какой бокал возьмет, если будет пить. Нет, шампанское не могло быть отравлено.

Это исключено».

Успокоив себя насчет шампанского, Амалия тут же нашла другой повод для тревожных размышлений.

«А еда? Что, если отрава была в еде и подействовала не сразу? Всем только показалось, что мадам Эрмелин поперхнулась, но на самом деле…»

Тут Амалия вспомнила, что еду тоже подавали лакеи и что за столом, кроме мадам Эрмелин, было еще десять человек. Маловероятно, что при таких условиях ей можно было что-то подложить в пищу и никто бы ничего не заметил. Оставалась, разумеется, возможность того, что ее отравил лакей, расставлявший тарелки, но с таким же успехом мадам Эрмелин могла проглотить акула, подплывшая по Сене к окнам ее парижской гостиной.

«А если лакей был в сговоре с тем, кто…»

«А если он желал отравить не мадам Эрмелин, а кого-нибудь другого…»

«А если яд был не в еде и не в шампанском, а в воде… Ведь после того, как женщина поперхнулась, старший сын принес ей воды, и через минуту у нее пошла кровь изо рта… И что, яд так быстро подействовал? Да и Кристиан – никак он не подходит на роль отравителя… Все это просто глупо».

Амалия очнулась от своих размышлений и увидела, что все поднимаются из-за стола.

– О чем вы задумались? – спросил месье де Бриссак.

– Так, ни о чем, – ответила Амалия беспечно, решив, что ни к чему усложнять себе жизнь. Старая дама поперхнулась, у нее лопнул в горле сосуд, и она умерла. Вот и все. К тому же она, как говорят обычно дети, была «противная». И незачем больше думать о происшедшем.

Вечером сеньора Кристобаль оккупировала желтый салон с роялем. Леон Шенье играл «Il dolce suono» из «Лючии ди Ламмермур» Гаэтано Доницетти, а сеньора Кристобаль пела так, что щемило сердце.

Куда девалась немолодая, расплывшаяся, истеричная женщина с взбалмошным характером? Казалось, она исчезла, и от нее остался один голос. Голос, который, раз услышав, невозможно забыть. Амалия, возвращаясь после прогулки перед сном, заглянула в салон и остановилась у дверей, затаив дыхание. Она дала себе слово непременно пойти в оперу, когда приедет в Петербург.

Шорох за спиной заставил ее обернуться.

– Вы могли бы войти туда, – заметил Рудольф.

– Не хочу, – упрямо сказала Амалия. – Боюсь расплакаться.