Амалия. Книги 1-5

И если он кого-то вычеркивал из своей жизни, то забывал его на следующий день. Бетти была ему теперь совершенно безразлична, а Мари он согласен был в свое время терпеть лишь потому, что его невеста с ней дружила. Обе девушки больше ничего для него не значили, и неуместное вторжение Мари заставляло его испытывать глухую досаду, поскольку понимал, что та пожелает требовать невозможного, а он не сможет ничего ей обещать.

– Брат все время хотел поссориться с вами, – продолжала Мари, – и никто не подозревает, каких усилий мне стоило его удерживать… А сейчас… – Графиня вытерла слезы и с мольбой взглянула на офицера.

 – Александр Михайлович, скажите, вы ведь не убьете его? Мама не переживет… и отец…

Александр не выносил романов с мелодраматическими сценами, а сейчас с неудовольствием сознавал, что стал героем как раз подобного романа. Еще не хватало, чтобы Мари бросилась перед ним на колени! И, чтобы лишить ее такой возможности, отвернулся, отошел к окну. А она все говорила и говорила:

– Вы же добрый человек, я всегда знала… Наверное, за это я и полюбила вас. Я…

Мари запнулась и покраснела – так густо, что если бы Александр не видел все своими глазами, то никогда бы не поверил, что можно так краснеть.

– Вы – меня – любите? – проговорил он с расстановкой.

И сразу же вспомнил все – и записи в дневнике своего товарища, и слова Амалии. Ладно Лев, тот-то знал их обоих, но Амалия! Ведь она видела Потоцкую всего полчаса!"

"– Вы всегда смеялись надо мной, – буркнул молодой человек, все еще не веря.

– Вы не понимаете, вы ничего не понимаете, – залепетала Мари, теряя голову. – Каково мне было видеть, что у меня нет ни единого шанса против нее… только потому, что Бетти такая хорошенькая и у нее отец не католик… Конечно, мне было обидно! А вы и внимания на меня не обращали… Вы чаще с горничной разговаривали, чем со мной, – оскорбленно прибавила графиня, выпятив губы, и окончательно сделалась похожа на обиженную пухлую девочку.

Александр растерялся. Он так привык считать Потоцкую неприятной, насмешливой особой, что ему было трудно смириться с тем, что на самом деле та совсем другая. Корф понимал, что стоит ему сейчас, в это самое мгновение, пальцем ее поманить, и Мари забудет честь, забудет родных, забудет все на свете… Но эта самоотверженность со стороны человека, которого он не любил, не вызывала в его душе никакого отклика.

Потому что Александр не любил унижаться и не любил, когда при нем унижались другие. И еще у него мелькнула мысль, что Амалия, которую он очень хотел забыть, никогда не стала бы так себя вести.

– Я думала, я себя выдала, когда стала смеяться над вашей знакомой, – прибавила Мари.