Амалия. Книги 1-5

В конце концов, слухи ходили, но никто же ничего толком не знал… А твой отец… я хочу сказать, барон Корф… вел себя безупречно…

Так безупречно, подумал Александр, что сидит теперь безвылазно в своем имении и знать никого не хочет. Там у него любовница-служанка, по двору бегают дети, подозрительно похожие на генерала, там у него настоящая семья. Впрочем, в другой семье, которую все недальновидные люди считали настоящей, генерал никогда не позволял себе ни слова упрека. Ни женщине, на которой женился, ни ее ребенку, который не имел с ним ничего общего. «Какой же он терпеливый человек, – в смятении подумал Александр.

 – Я бы так не смог… Да, не смог».

– На вашем месте, – последовал кивок на пачку писем, – я бы сжег их… Не стоит хранить такие бумаги, потому что мало ли кто еще может пожелать извлечь из них выгоду.

Он поцеловал матери руку, коротко попрощался и ушел.

Глава 32

Суд

Пока Александр готовил ловушку для человека, который хотел его убить, и пытался разобраться со своими родственниками, Серж Мещерский, приняв всерьез его просьбу о посещении суда, целыми днями пропадал в особом присутствии сената.

Впоследствии, когда князь вспоминал об этом, ему казалось, что заседания шли никак не меньше полутора недель. На самом же деле суд проходил всего четыре дня, с 26 по 29 марта, и вызвал в обществе небывалое оживление.

С белым билетом для избранной публики Серж вошел 26 марта в подъезд, расположенный на Шпалерной улице. Тех, кто явился с коричневым билетом, пропускали через вход с Литейного проспекта, и там охрана прямо-таки свирепствовала. Коричневые билеты проверяли трижды: на входе, в аванзале и непосредственно у входа в зал заседаний.

Что же до белобилетников, то их билеты проверяли всего два раза, с соответствующим почтением, и сразу же указывали их обладателям места, которые те могли занять. Серж оказался как раз напротив сенаторов и сословных представителей, которым надлежало вынести по этому делу приговор, и мог прекрасно видеть все происходящее.

Шум, гомон, шарканье ног, любопытствующие взоры, шуточки репортеров, для которых тоже выпросили места в зале… У входа для публики попроще громко рыдает дама, которую почему-то не пускает судебный пристав.

Но вскоре все разъясняется, и дама проходит, торжествуя, и мысленно подбирает слова, какими она начнет описывать завистливым приятельницам суд над «этими животными»…

– Мещерский! И ты здесь?

Само собой, рядом оказываются знакомые, и среди них – сияющий кавалергард юный граф Р. с невестой. Невеста тоже пожелала видеть суд. Оба садятся и принимаются болтать, не умолкая, отпускать глупейшие замечания, хихикать, обмениваться влюбленными взглядами… Они назойливы, ужасны, просто невыносимы.