Эхо возмездия

 – Говорил, все равно ничего хорошего из этого не получится… А она как удила закусила: хочу, мол, в глаза бесстыжие ему поглядеть, подлецу этому!

Терентий Емельянович судорожно всхлипнул и закрыл глаза рукой. От него пахло потом, дешевым табаком и горем – смесь, которую даже более спокойному человеку, чем Волин, было нелегко вынести. Но тут до мужчин донесся слабый стон, и Василиса приподняла голову.

– Где я… Что это со мной? Терентий…

– Василиса!

Он обрушил на жену поток слов. «Как же она его испугала!» Говорил он, не надо им было сюда приезжать…

– Куда? – изумилась его жена.

– Позвольте, – вмешался доктор. – Скажите, сударыня, вы что, ничего не помните?

– Я не знаю… Все как в тумане… я…

Не закончив фразу, она снова потеряла сознание.

– Господи боже мой! – простонал штабс-капитан. – Ведь я же знал, ничего хорошего из нашей поездки не выйдет! Говорил я ей…

И в последующие несколько минут он на разные лады пережевывал эту мысль, не слушая никаких увещеваний. Легко вообразить состояние Волина, который схватывал смысл с первого раза и терпеть не мог, когда ему что-то повторяли.

В больнице Василиса Печка пришла в себя, и речь ее сделалась более осмысленной, но доктору не нравилось, что больная выглядела вялой и слабой, отвечала с заминкой и вообще мало чем напоминала ту склочную злобную бабу, которая совсем недавно устроила скандал в снегиревской гостиной. При одном упоминании об убийстве, жертвой которого стала ее старшая сестра, Василиса начинала плакать и метаться на постели, и Волин был вынужден дать пациентке успокоительное.

– Вам есть где остановиться? – спросил он у мужа.

Терентий Емельянович всполошился.

– Доктор, куда ж я пойду, когда она здесь? Я возле нее посижу, вдруг ей помощь понадобится или что еще…

– Для этого есть сиделки, – буркнул Георгий Арсеньевич.

– А если сиделка уснет? И потом, зачем им ради нас тревожиться?.. Я тихо буду сидеть… Слово чести, доктор, миленький, я никому мешать не буду! Мне бы только убедиться, что с ней все хорошо…"

"Волин посмотрел на его тараканьи усы, на полные мольбы глаза, на подрагивающие брыли и, не удержавшись, спросил:

– Вы ее очень любите, не так ли?

– Она жена моя, – как-то очень просто и естественно ответил Печка, даже не удивившись такому вопросу. – Как же мне ее не любить?

Обернувшись к больной, Георгий Арсеньевич увидел, что она закрыла глаза и задремала. Тонкие губы ее после приступа были сероватого цвета, жилка на виске беспокойно подрагивала.

– Ладно, можете оставаться, – проворчал доктор. – Полагаю, утром вашей жене станет лучше. Припадок был очень сильный.