Если бы меня спросили

— М-м-м… браслет?

— Какое-то стерлинговое серебро.

— С сердечком? — тут же нацепила Ирка его на руку. — «Моя»? — прочитала надпись на сердечке. Тряхнула рукой. — Потрясающе!

— Можно пару шариков убрать, чтобы сел плотнее.

— Всё и так прекрасно, — подняла она руку. Браслет блеснул и скатился с запястья, звякнув круглыми серебряными бусинами. — «ВВ» — это твоя подпись?

— Угу, — смущённо потёр висок Вадим. Он выгравировал её точь-в-точь как расписывался.

— Моя. Подпись. Печать, — хмыкнула Ирка. Повисла на шее. — Спасибо. Мне очень нравится. Приезжай ещё.

— Люблю тебя. — Вадим вздохнул.

— И я тебя. Обидно да, когда с тобой встречаются, потому что любят, а не потому, что ты красивый и богатый, — улыбнулась она.

— Так что насчёт поездки в Москву? — шепнул Вадим.

— Я подумаю. Ты, кажется, куда-то собирался?

— Я ненадолго, — искренне пообещал он. И только в такси вспомнил, что она так и не ответила, что же собирался попросить у неё взамен отец.

Версию «подружиться с мачехой» он, конечно, отмёл, как неубедительную.

— Воскрес? — открыл дверь Макеев.

И тут же получил кулаком в лицо.

— Угу, воистину воскрес, — встряхнул Вадим руку.

— Ты что, дебил? — заверещал Лёха. — Ты мне нос сломал!

— Отлично. Значит, не будешь его совать куда не следует, — Воскресенский закрыл за собой дверь и лишний раз порадовался, что повесил в офисе боксёрскую грушу. Рука, конечно, гудела, но прямой удар он поставил: всем корпусом от бедра бил остро, быстро, коротко.

— Какая муха тебя укусила? — осторожно мял переносицу Макеев.

Нос ему Вадим, конечно, не сломал — ударил слабовато, но синяк будет, и хорошо бы отёк и фингалы под оба глаза.

— Тебе объяснить? — шагнул к нему Воскресенский. Тот отшатнулся. — Лёд приложи, — равнодушно ответил Воскресенский.

Он прохаживался по квартире, пока Лёха хлопал дверцей холодильника, шуршал льдом, заворачивал его в полотенце.

— А сейчас дошло? Или повторить? — спросил Вадим, когда с полотенцем на морде Макеев вернулся.

— Вадь, я ничего такого не хотел. Просто заехал за кофтой.

— Вижу, придётся повторить, — хрустнул кулаком Воскресенский.

— Ладно, ладно, прости, — выставил тот перед собой руку. — Не знаю, что на меня нашло. Думал, ты не вернёшься. И вообще, она для тебя так, пыль в глаза пустить — красивая баба-то."

"— Она не так, Лёша, — угрожающе навис над ним Вадим. — Я за неё тебе не только нос сломаю, башку на хер оторву. Ты меня понял?

— Я понял! Понял, — болезненно скривился тот. — Не думал, что ты…

— Что я? — Воскресенский смерил Макеева взглядом.

— Ну, что у тебя с ней серьёзно. Что ты на неё западёшь. — Он снова скривился, но в этот раз презрительно. — Она же… — замялся Макеев. И правильно сделал.