Если бы меня спросили

Тут надо или делать, или уже оставить как есть, а это всё… — он покачал головой, помог ей залезть обратно.

— Тут всё надо делать, — вздохнула Ирка. — Вот поэтому никуда я и не поеду. Да и зачем?

— Ну а зачем ты ездила поступать в Питер? Тогда же ты поехала.

— Я тебе рассказывала зачем. Но с тех пор как мама заболела и её уволили, многое изменилось. Тогда мы и жили побогаче, и относилась я ко многому как к само самой разумеющемуся, мало что понимала, мало что ценила, но сейчас, — она протянула руки над догорающими углями, — я ко многим вещам отношусь иначе.

— Например? — поворошил угли кочергой Воскресенский.

Мангал осветился изнутри красным. Приятно потянуло теплом и дымком.

— Когда мне говорят, что я не туда иду — огни в другой стороне, я отвечаю: «Плевать. Я зажгу свои». Это всё, что тебе нужно обо мне знать.

Она подняла пустую бутылку.

— Будешь ещё?

— Мне хватит, — сел на подлокотник кресла Вадим. — А маму уволили из-за болезни?

— Ну, вроде того, — принялась собирать грязную посуду Ирка. — Вроде и компания большая, уважаемая, приличная, но никому болезные сотрудники не нужны.

— Ты знаешь, что это незаконно?

— Конечно, — стряхивала она грязные салфетки с тарелок в пакет. — Но нанять адвоката нам было не на что. Да и не до того было."

"— Я бы мог тебе посоветовать обратиться к моему отцу. — Ирка замерла. — Он любит такие дела, за справедливость, особенно против крупных компаний. Даже денег за них не берёт. В рамках «pro bono», то есть безвозмездной юридической помощи его компания стала работать в городе одной из первых много лет назад. Но… — он развёл руками. — Это мой отец. И как он себя поведёт, если узнает, что ты моя девушка…

— А я твоя девушка? — повернулась Ирка.

— Да, — уверенно ответил Вадим. Забрал у неё мусорный пакет, бросил в сторону. Подтянул Ирку к себе. — И всё, что я вкладываю в эти слова — прилагается.

— И что же это?

Закат уже догорел, как и угли в мангале, но его глаза словно светились изнутри. Обжигали.

— Что ты моя. Я не хочу никого, кроме тебя. Не хочу с тобой разлучаться, даже на время, хотя понимаю, что придётся. Но я что-нибудь обязательно придумаю, чтобы быть с тобой. Если ты, конечно, не против. Ты хочешь быть со мной, девушка, что зажигает свои огни?

Он ждал ответа, а она не знала, что сказать. Глаза щипали непрошеные слёзы, в горле застряли несказанные слова, грудь теснили незваные чувства.

— Я хочу рассказать твоему отцу, что ты не виноват в аварии. Ты спас мне жизнь.

— О нет, нет, нет, — закачал головой Воскресенский. — Это совершенно ни к чему. Забей! Оно не стоит того и вообще, — он скривился, как от зубной боли, — не стоит. Он тебя не услышит. Да и слушать не будет.

— Меня — будет.

— Ир, — Воскресенский досадливо поморщился. — Просто поверь. И… спасибо!

— Не за что.