\

И бумаги все отдай, а то забуду.

— Куда положить?

Я покрутил в руках бумажную папку с завязками.

— Держи пока в руках.

— Я ж и так держу, — хмыкнул я.

— А ты не хмыкай. Юмора здесь мало. Чувствую, через тебя встряну я в плохие дела.

— Яков Михайлович, что случилось-то? Почему вы нервничаете? Мы же вместе с вами план придумывали.

— Вот и напридумывали, — сердито ответил он. — Приходил ко мне тут один от Ананаса. Ну, не прямо от него, но из его конторы. Вынюхивал, вопросы задавал, спрашивал, не пошаливают ли продавщицы. Говорил, что если, мол, да, так вы не доводите, типа до греха, скажите прямо.

— Странно…

— Странно тебе? Вот и мне странно… Как только ты вошёл в контакт с Менделем, сразу этот мент пожаловал. Ладно, совпадение, наверно. А может, и не спроста. Рассказывай подробности.

Я рассказал всё в деталях и про Беллу, и про Менделя. Кофман слушал без эмоции и становился всё тревожнее и тревожнее.

— Да что не так, Яков Михайлович? — не удержался я. — Если что-то знаете, вы мне скажите прямо. В чём дело-то?

— Не знаю, — мрачно ответил он. — Не знаю, просто не нравится мне эта ситуация. Ты не понимаешь, что у Ананаса сейчас все ниточки в руках будут.

— Да какие ниточки, он же сам замазан с головы…

— Такие! Обычные ниточки! Даже не ниточки, а железные канаты, которыми он всех нас опутает и повяжет. Менделя-то с его бандой не жалко, хрен с ним, с Менделем. Он давно нарывался. Зарылся, надулся, самым умным себя возомнил. Но когда придут за мной и тобой…

— Да тьфу-тьфу-тьфу! Что за настроение-то такое? Надо радоваться. Тут Олимпиада на носу, жизнь ключом бьёт…

— И всё по голове…

— А вы пригласительные на открытие Олимпиады достали?

— Достали! — резко отрезал он.

— Это всё, что тебя на этот момент волнует? Открытие Олимпиады? Олимпиец, твою мать! Я понять не могу, ты совсем не беспокоишься, да? А почему? Может, ты снюхался с Ананасом? А теперь радуешься, как Павлик Морозов? Ждёшь, когда меня мордой ткнут в бревенчатую стену?

— Да типун вам на язык, Яков Михайлович, что случилось-то? Мы же с вами всё обсудили и у вас никаких возражений не было на тот момент.

— Вот именно, что на тот момент, а не на этот! А на этот момент у меня возникли и возражения, и раскаянье. Врубаешься, зятёк?

— Врубаться-то врубаюсь, — покачал я головой, — да только не пойму, что изменилось и почему вы параноите.

— А я не пойму, почему ты такой спокойный. Может, ты с Ананьиным закорешился?

— Чего?

— Вот именно, чего? Чего такого он мог тебе пообещать, что ты на отца невесты решил восстать.

— Ну, это уж вы перегибаете, — покачал я головой и отвернулся.

Он ничего не ответил. Дальше мы ехали молча. Ехали-ехали и вернулись к универсаму.

— Ладно, извини, — сумрачно сказал он. — Сегодня мысли тяжёлые, не бери в голову.