Забракованные

Он лишь откинул голову на подушку и уставился в бревенчатый потолок. Сглотнул, прежде чем заговорить.

— Сжег резерв? — спросил как можно равнодушнее.

— Хуже, — отмерев, брякнул Зиден довольно живо. Потом спохватился, добавил в голос нотки сожаления: — Магический огонь пробил в вашем резерве брешь. Ее нельзя «заштопать» магией. Возможно, со временем… — Пауза. — Но я сомневаюсь… — Опять пауза. — Мне жаль, лорд Монтегрейн.

Так, значит…

— А нога? — Рэймер все ещё не нашел в себе сил оторвать взгляд от потолка.

— Брешь в резерве завязана как раз на травме ноги…

То есть тоже не поддается лечению.

Прекрасно.

Все это время Рэймер думал, что или умрет, или выживет. Скорее, конечно, погибнет. Но отчего-то был уверен, что третьего не дано. Почему ему никогда не приходило в голову, что он может стать калекой?

— Это еще не все, — заговорил Седдик, и Монтегрейн был вынужден оторвать взгляд от потолка и посмотреть на старого знахаря.

А тот зачем-то полез в карман своего халата и извлек миниатюрное складное зеркальце, бывшее когда-то женской пудреницей.

Рэймер глянул на него непонимающе. Что, у него еще и шрам на пол-лица?

Седдик протянул ему зеркальце.

— Чтобы сразу решить все вопросы, — буркнул знахарь.

И таки избежать истерики в дальнейшем, понял Монтегрейн. Раскрыл давно пустую пудреницу с треснувшим круглым зеркалом.

Нет, не шрам — волосы. Седые, как у этого деда.

— Давайте свою настойку, — сказал Рэймер, возвращая зеркальце.

Настоящее время

Монтегрейн-Парк

Амелия держалась весь вечер. Улыбалась, поддерживала беседу, общалась с леди Форнье и правда так, словно та все ещё была ее подругой.

Губы послушно растягивались в улыбке, а с языка с легкостью слетали правильные и уместные слова — все вежливо, чинно, благородно.

Вот только мозг ни на секунду не переставал осмысливать происходящее. И выводы были неутешительны: как она могла быть настолько слепа в свои семнадцать-девятнадцать лет? Как можно было принимать заботу этой женщины за искреннюю? И нет, как бы ни хотелось в это верить, чтобы оправдаться хотя бы в собственных глазах, убедить себя в том, что Элиза изменилась, не получалось. Леди Форнье была все той же, и улыбки у нее были те же — фальшивые. Изменилась только Амелия — прозрела.

Закончив ужинать первой, она вежливо попрощалась и вышла. Кому нужно ее прозрение? Кого здесь интересуют ее истинные эмоции? Правильно, никому и никого. Проще молча уйти, сохранив хотя бы видимость достоинства.

У нее не было обиды на Монтегрейна. Он принял ее в своем доме, не обижал, более того, доверился ей. За какой-то месяц жизни в поместье Мэл вдруг перестала чувствовать себя человеком второго сорта, ощутила себя равной. Это дорогого стоило, и она на самом деле это ценила.