\

Лишь один или два Краттовых увальня постоянно толклись на палубе, наблюдая за прикованными людьми, которым было некуда деться от горячего южного солнца. Даже Угорь за весь день появился лишь однажды, а мага, создавшего благословенный ветер при переходе, и вовсе было не видать. Он, словно крыса, прятался в одной из кают, не испытывая желания подставлять свою мерзкую рожу под палящее солнце.

Даст, украдкой поглядывая на ставшего подозрительно молчаливым Вэйра, грешным делом опасался, что тот вздумает сделать какую-нибудь глупость. Вскочит, наконец, взорвется или рискнет прыгнуть за борт, хотя бы смертью своей попытавшись отомстить за унизительный плен и регулярные побои.

Но нет. Мальчишка так и не пошевелился до темноты – сидел все в той же неестественной позе и сверлил неподвижным взором равнодушное море, укравшее у него последнюю надежду на спасение.

Он не произнес ни слова даже тогда, когда южанин, обеспокоившись, попытался его растормошить. И не подумал повернуться, чтобы развеять растущую час от часа тревогу соседа, не говоря уж о том, что к заботливо оставленной еде даже не притронулся.

После этого южанину оставалось порадоваться хотя бы тому, что в этой адской жаре до строптивого мальчишки никому не было дела.

В том числе и разлегшимся прямо на палубе невольникам, которым, кажется, вообще уже было ни до чего: за время плена большинство из них если не отупели, то уже смирились со своей участью. Никто не пробовал возмущаться. Они покорно ели, когда давали пищу, жадно пили воду, безучастно сидели или лежали, когда им позволяли это делать, и так же равнодушно начинали грести, если Кратту требовалось увеличить скорость.

Вот и Хиг что-то скис. Согнулся чуть ли не до самой палубы, поджал под себя ноги и, вяло теребя толстые цепи, продолжал бормотать под нос что-то непонятное.

Но Даст еще на реке заметил, что люди стали другими. А с утра над ним будто морок повис. Он несколько раз ловил себя на мысли: «А не все ли равно?» – но потом упорно гнал ее прочь, хотя с каждым часом она посещала его голову все чаще и чаще.

Он все с большим равнодушием посматривал за борт, все меньше вспоминал о прошлом и все чаще размышлял о том будущем, что ждет его в жилище неведомого хозяина, куда Угорь, как верный пес, сгонял послушную отару смирившихся со своей судьбой овец.

А еще он постоянно ощущал в голове какой-то навязчивый шепоток, советующий плюнуть на все и покориться, чтобы не рисковать, чтобы выжить, ведь жизнь – это все, что у него осталось…

И сопротивляться ему с каждым часом становилось все труднее.

Умом Даст все это понимал. Видел, как прямо на глазах вытягиваются лица соседей, как смиренно опускаются их плечи, все большим равнодушием наполняются глаза и все с большей покорностью они выполняют приказы Зега.