Герметикон

Посреди коридора установили дополнительную бронированную дверь, за которой скрывался пост охраны, а дежурить в него отбирали лишь самых опытных и надёжных тюремщиков, способных справиться с ненавистью к подлому убийце и честно исполнить свой долг. Несмотря на то что мечтали перерезать мерзавцу горло.

Посещать преступника имели право только директор тюрьмы, прокурор Унигарта и адвокат; а выводили Кэмерона один раз в неделю: помыться в соседнюю камеру, в которую приносили бочку с водой. Пищу преступнику готовили под наблюдением полицейского, который не только придирчиво рассматривал каждый ингредиент, но и самолично пробовал блюда.

Правда, на кухне. А затем работающие при поварах заключённые тащили еду с первого этажа Вспомогательного корпуса в подвал Строгого. Под строгим надзором, разумеется, тащили, но…

Но это была единственная возможность достать Кэмерона.

Террорист умер после завтрака. Отдал тарелки и приборы через окошко в двери. Прошёлся по камере, поглаживая ручкой раздавшийся животик да насвистывая залихватский мотивчик, чему-то улыбнулся, остановившись рядом с койкой, и вдруг упал.

Не медленно опустился на пол, а именно упал, потому что руки и ноги отказали мгновенно, не дав возможности подскочить к двери и постучать, призывая на помощь. И закричать не получилось: изо рта Кэмерона обильно пошла кровавая пена. Когда же она закончилась, голосовые связки оказались парализованными."

"А вот сознание не исчезло, не потерялось, потому что боли не было, только неприятный привкус крови во рту, ощущение безмерной слабости и отчётливое понимание надвигающегося конца. Именно в этом заключался главный эффект старинной адигенской отравы: тридцать минут парализованный Кэмерон тоскливо ждал смерти, тридцать минут понимал, что всё кончено, а это самое ""всё"" никак не кончалось.

Тридцать минут преступника безжалостно держали на пороге и лишь потом впустили в никуда.

* * *— Ты всегда был мне другом…

— Нет, — неожиданно громко перебил девушку Тиурмачин. — Я никогда не был тебе другом. — Он выдержал короткую паузу, глядя Кире в глаза, и продолжил: — Наставником, советчиком, иногда защитником, иногда утешителем, но никогда — другом. Ты — почти дочь мне, как я могу быть тебе другом?

Ошарашенная девушка несколько раз хлопнула глазами, непроизвольно скопировав жест безмозглой куклы, и переспросила:

— Родители не могут быть друзьями?

— Умные — не могут и не должны.

— Почему?

— Потому что чувства родителей гораздо выше. — Старик погладил сидящую рядом девушку по волосам. — Намного выше.

Они расположились в кабинете Тиурмачина, на длинном кожаном диване, стоящем у дальней стены, и действительно напоминали отца и дочь. Или внучку с дедом.