Герметикон

 — Местные живут натуральным хозяйством, охотой и рыболовством. Взять с них нечего, поэтому сборщики налогов сюда не забредают. А вот свободные сотни любят отсиживаться в Сочности и набирать из местных пополнение.

— Зачем менять простую, но безопасную жизнь на судьбу свободянина? — вновь удивился Холь. — Насколько я помню, ""свободные сотни"" у властей не в чести.

— Но это единственный способ вырваться из Сочности, — чуть пожала плечами женщина. — Или же добраться до реестрового поселения и завербоваться в армию.

— Зачем вырываться из Сочности?

— Ты смог бы жить натуральным хозяйством? — подняла брови Агафрена.

— Я здесь не родился, — парировал Алоиз."

"Он не был приверженцем идеи ""натуральной идиллии"", не призывал людей ""вернуться к корням"", охотно пользовался благами цивилизации, но искренне не понимал, что заставляет людей покидать чуть ли не единственный более-менее безопасный уголок горящей в бессмысленной войне планеты.

— Ты забываешь, что многие из нас ещё помнят прежнюю, прекрасную Менсалу и рассказывают о ней детям. И не забывают добавлять, что многие миры Герметикона обходятся в своей повседневности без беспощадной гражданской резни и на них — при определённом везении, конечно, — можно устроить своё будущее гораздо интереснее, чем здесь.

— Какое отношение эти рассказы имеют к ""свободным сотням""?

— С сотней юноша вырывается из Сочности, а потом, если повезёт, вербуется наёмником в другой мир. Или на цеппель.

И бежит, не оглядываясь, не страдая ни ностальгией, ни лишними сантиментами. Бежит, радуясь спасению и желая позабыть кошмарную родину как страшный сон. Никогда и никому эти люди не рассказывают о своём прошлом, потому что быть менсалийцем — это уже печать.

Потому что не будет уважения тем, кто по глупости или жестокости опрокинул свой мир в пучину гражданской войны, да так опрокинул, что не смог выбраться из неё за два десятка лет. Потому что от людей этих, уставших и запуганных, ждут только плохого…

— Все хотят покинуть Менсалу? — тихо спросил Холь.

— Почти все, — едва заметно кивнула Агафрена. И голос её преисполнился грустью.

Агафрена не была счастлива, но не пережила и десятой доли тех страданий, что выпадали на долю простых людей. И, возможно, именно поэтому добрее относилась к родине.

— Что мешает устроить приличную жизнь здесь? Прекратить войну и…

— Никто не верит, что это возможно.

— Глупость! — не сдержался инженер. — Невозможно, потому что не верят! Глупость!

Алоиз иногда увлекался и горячился, Агафрена знала об этом и прощала. Иногда мудро молчала, иногда, как сейчас, пыталась объяснить:

— Вера — великая сила, бороться с которой неимоверно трудно, — вздохнула женщина. — Валериций, который мог стать нашим сокровищем, превратился в проклятие.