Герметикон

Изящный, аккуратный, он похож на дорогую межзвёздную яхту, что строят хвастливые богачи, но злобный ствол из носа портит впечатление. Артиллеристы добились желаемого — остановили бронекорду, — но не задраили порт, продолжая угрожать беглецам торчащим орудием. Артиллеристам нравится чувствовать себя победителями.

Цеппель возвращается."

"Бааламестре нервно гладит ""Гаттас"", но не садится за него, потому что осталось всего двести патронов. Каронимо гладит чёрную коробку механизма и что-то шепчет себе под нос. ""Гаттас"" не отвечает.

Мерса тоскливо смотрит на последние бомбы.

Их слишком мало, чтобы победить, и потому труба молчит, не разбрасывается смертоносными подарками.

Агафрена прижимается к инженеру, Алоиз улыбается, а потом решает наплевать на приличия, обнимает и крепко целует любимую в губы.

Гатов выбил трубку и теперь смотрит на рукоятку пистолета, торчащую из расстёгнутой кобуры Холя.

Цеппель возвращается.

Гасит скорость, собираясь зависнуть прямо над бронекордой, его длинная чёрная тень становится ближе, угрожает упасть на лица людей, пугает… Слышится чей-то вздох… Гатов прищуривается…

А через мгновение…

— Пинком меня через колено, — шепчет позабывший о присутствии дамы Бааламестре.

 — Это что ещё за ипатая ящерица тут родилась?

Удивление понятно, потому что позади накатывающего цеппеля — позади и сверху, как того требуют учебники воздушного боя, — появляется вдвое, а то и втрое превосходящий его доминатор. Не ипатый, конечно, а вполне себе тяжёлый доминатор, чьи распахнутые орудийные порты демонстрируют полную боевую готовность и жгучее желание подраться. А за крейсером Мерса замечает ещё один воздушный корабль, силуэт которого алхимик узнал бы из тысячи.

И Мерса узнаёт. И смеётся. Вскакивает на ноги и что-то кричит, обращаясь ко второму кораблю. Что-то бессвязное, но очень весёлое и тёплое, потому что нет на свете ничего радостнее, чем друзья, пришедшие в трудную минуту на помощь.

Эпилог,

в котором Йорчик выслушивает угрозы Сады, Гатов, Мерса, Бааламестре, Агафрена и Холь читают письмо Эзры, а Помпилио занят примеркой

— Ты уже придумал, как будешь оправдываться перед Департаментом? — Пик бешенства миновал, и теперь Сада просто держала чрезвычайный, оскорбительно холодный тон, который никак не могла себе позволить при общении со столь значимой персоной в обычное время.

Иногда, конечно, голос срывался от душащей женщину злобы, но в основном она вела радиоразговор с неожиданным, учитывая обстоятельства, спокойствием. — Я приложу все силы для того, чтобы тебя крепко наказали.

— За что? — осведомился Йорчик, небрежно поигрывая микрофоном. Именно поигрывая, а не держа его у рта.

— И не надейся, что твоё положение поможет тебе спастись.