Я дрался с самураями

Неподалеку от станции видели огромное кладбище списанной бронетехники — десятки раскуроченных проржавевших корпусов от танков БТ, подбитых шесть лет назад на Халхин-Голе. Помню, я еще подумал: жестокие же там шли бои.

Дальше к маньчжурской границе дивизия двинулась пешим ходом — топать предстояло километров четыреста. Хотя я на своем веку участвовал во многих наступлениях, но такого скопления людей и боевой техники, как здесь, мне видеть еще не доводилось — на станцию прибывали эшелон за эшелоном, войска спешно разгружались и — колонна за колонной — уходили в степь, где вдруг стало тесно.

Ревели дизелями сотни танков — новеньких, только что полученных с Урала, а экипажи опытные, ветераны, фронтовики, отвоевавшие в Европе, — следом тягачи тащили осадные орудия, пылили грузовики, бронетранспортеры, кавалерия, «Катюши», и опять пехота. Ну и нагнали же нашего брата! Даже в небе было тесно — над головой то и дело проносились самолеты — истребители, бомбардировщики, штурмовики, транспортники."

"Степь пахла уже не полынью, а бензином и соляркой. Пыль висела над колоннами плотным бурым облаком, оседала на лицах, похрустывала на зубах.

Жара адова — градусов под сорок, а то и больше — пот ест глаза, в глотке пересохло — а воды всего одна фляга на целый день. Вокруг — безводная степь, по сути полупустыня; солончаки. Первое же озерце, встреченное на пути, оказалось соленым — потом долго не могли отплеваться. Идешь как по сковородке, на привале просто так на землю не ляжешь — жжет даже сквозь гимнастерку. Раскаленная земля, раскаленное небо. Ветер приносит не прохладу, а зной — горячий, словно из печи, вздымает пыль, сечет кожу песком и мелкими камешками, при вдохе, кажется, обжигает легкие. Этот суховей старожилы зовут «гобийцем»: потому что дует с юго-запада, от пустыни Гоби.

До границы шли около недели — днем и ночью, с короткими привалами, спали всего часа по три, по четыре — так что под конец марша буквально валились с ног от усталости, засыпали на ходу. По ночам степь будто клокотала танковыми и автомобильными моторами, темноту полосовали лучи фар и прожекторов, — но даже этот лязг, рокот и гул были не в состоянии заглушить топота пехоты. Днем мела песчаная поземка, вездесущий песок набивался повсюду — в глаза, в еду, в воду.

Повезло тем, у кого, как у меня, котелки были немецкие, трофейные, с крышечкой — а наши, открытые и круглые, приходилось прикрывать пилоткой, газетой, а то и просто ладонью, и все равно каша была пополам с песком. Впрочем, от убийственной жары еда не лезла в глотку, не хотелось даже курить — только пить! Жажда душила. Вода — строго по норме. У редких встречных колодцев выставлена внушительная комендантская охрана. Бесконечные марши слились в нечто, не делимое на день и ночь.