Королевская кровь. Книга 7

– Божественную давай, старичье! – крикнул кто-то из угла, и остальные подхватили: – Божественную, божественную!

– Четыре великих, мир сотворивших, – запел старик, – ликом страшны и законы дающие…

Ему вдохновенно подпевали – лилась в харчевне хвалебная песня, прославляющая местный пантеон, описывающая каждого бога:

– Малик многорукий, стрелой небеса рассекающий, Девир безликий, знающий все, Нерва, воздаяние несущий, Омир, правящий крепкой рукой… не был бы мир без вас велик, но к величию большему вы нас ведете, к земле благословенной, где не будет бедности и болезней…

Макс слушал этот вой с каменным лицом, но губами шевелил – не хватало еще, чтобы обратили внимание, как на безбожника.

Старик замолк – собрал монетки, половину сунул хозяину и заковылял мимо солдат к выходу. Какой-то пьяный подставил ему подножку – и певец проехал по грубым доскам пола под дружный хохот гостей. Культурная программа кончилась, зверье снова хотело крови.

Хозяин подозвал Макса.

– Отведи его домой, – сказал тихо, – пока не забили тут или по дороге не прирезали и не отняли монеты. Он мне еще денег заработает.

Тротт кивнул, мрачно глянул на начавшего подниматься забияку – тот ругнулся, но сел обратно, – взял старика под локоток и вывел на улицу.

– Ничего, ничего, – бормотал дед, хромая, жалко всхлипывая и вытирая рукавом длинного одеяния кровоточащий нос и губы.

Тротт прикрыл глаза и сказал себе, что его это не касается.

– Идти можешь?

– Ничего, ничего, – снова забормотал старый певец, – дойду.

Но нога у него подломилась и он, вплеснув руками, рухнул в грязь. Тротт скривил губы – и поднял деда, закинул сухую стариковскую руку себе на шею, придержал.

– Показывай дорогу, аба.

Певца пришлось фактически нести на себе. Благо, жил он неподалеку, один в старом-старом доме. Макс уложил его на кровать, поднял одеяние, прощупал острые худые колени, наливавшиеся синим. Старик поскуливал от боли и смотрел на гостя страшными сухими глазами.

– Не переломано? – спрашивал он тревожно. – Мне переломать никак нельзя, чем жить-то буду? Умру от голода ведь.

– Цело, аба, – сказал Тротт, поднимаясь. – Опухнет только. Есть чем полечить?

– В сундуке посмотри, – с выматывающей душу робостью попросил дед.

В сундуке оказалось полбутылки коричневой настойки с плавающими в ней мелкими муравьями, травой и жалами.

– Дай, хлебну, – попросил певец, приподнялся, припал к бутылке, закашлялся, плеснул себе в ладонь этой же жидкости, вытер нос, начал смазывать колени, шипя и охая. Макс налил в выщербленную кружку воды, поднес ему.

– Ты откуда такой чистенький тут? – спросил дед, снова свалившись на постель. – Не местный, сразу видно. Уважительно меня называешь, аба. Тут никто так не говорит, странник.