Лабиринт

Ты что совсем офонарела?

А я продолжала ее трясти, сама не понимая, что делаю… у меня перед глазами девчонка эта в углу кровати.

— Ее насиловали, понимаешь?

— Что здесь происходит?"

"Мы обе обернулись к двери и увидели Наталью Владимировну. Она смотрела на нас исподлобья. Бледная, как смерть. Видно, что ее тоже с постели выдернули.

— Кто к ней заходил последним?

— Я.

— Пошли со мной, Воронова, а вы марш по местам. Палату Артемовой не трогать, ничего там не убирать. Я с вами со всеми позже поговорю. И окна пооткрывайте — спиртякой прет аж на улицу. Вы понимаете, что тут завтра начнется? Сколько голов полетит нахрен? Проверки начнутся. Развели тут.

Меня трясло, как в лихорадке, когда она завела меня к себе в кабинет и закрыла плотно дверь.

— Я заходила к ней. Мы разговаривали, мы… я успокоила ее, я пообещала, что, — не могу разговаривать зуб на зуб не попадает.

— Прекратить истерику. О чем разговаривали?

— Ее там… ее насиловали. Били ее. Она боялась, — я вздохнула, а дышать нечем и слова сами обрываются.

— Где насиловали?.. Что ты несешь, Воронова? Ты что пила?

Она понюхала меня, привстав на носочки, а я даже не пошевелилась.

— Нет… не пила… Там… в этом, — у меня действительно началась истерика и Наталья насильно усадила меня за стол. Налила в стакан спирт. — они ее и других… а потом кукол дарили… О, Господи. Я ей пообещала.

— Пей. Залпом. Вдохни поглубже и давай, пять больших глотков, потом выдохнешь.

Когда я наконец-то смогла дышать, Наталья открыла форточку, поставила стул напротив меня и грузно на него села, закуривая прямо в кабинете.

— Рассказывай.

* * *Не помню, как пришла домой, после спирта в голове слегка шумело, но меня больше не лихорадило. Я словно впала в какое-то оцепенение.

Наталья заставила уйти, сказала, что пока рано кому-то и что-то рассказывать. С полицией она сама разберется. А может, там все прикормлены. Такие вещи не могут происходить незамеченными, и так долго. Значит, их всех там покрывают.

Наталья что-то еще говорила, а я молчала… думала о том, что это я… это я довела ее. Она испугалась, что рассказала мне. Не поверила.

Я смотрела, как крупные капли дождя стекают по стеклу, как вдалеке начинает светлеть полоска горизонта, а у меня внутри так пусто, словно это я вместе с ней там в петле болталась, и это меня больше нет. Самое страшное — это чувство вины. Оно грызет изнутри, обгладывает и обсасывает нервы, заставляя себя презирать… а еще больше — заставляя сожалеть о том, что уже ничего не можешь исправить, и понимать, что вот это самое чувство останется с тобой навсегда. Вина перед ней и всеми остальными, за то, что и я молчала.

Все еще пребывая в оцепенении, я увидела, как к дому подъехала машина и замерла, перестав водить пальцем по стеклу.

В горле пересохло.