Переводчик

То вверх по горам, то вниз. То левый косогор, то правый. То кусты, то скалы.

И дышать тяжело…

Перемахнув очередную седловину, начали спуск. Вниз немного легче, но ноги уже просто подламывались без отдыха. Вниз шли минут сорок, и по истечении этого времени Лунин подал знак, что впереди что-то есть. Группа остановилась, пока дозор не выяснит, что впереди и как это что-то может повлиять на безопасность группы.

— Кажись, пришли… — сказал Иванов.

Глеб вытирал с лица не пот, а воду…

Местность осмотрели в приборы ночного видения, сверились по GPS. Романов указал пальцем на разведчиков:

— Авдей и Зайцев в наблюдение.

Остальные отдыхать двадцать минут. Не спать. Глеб, Швец, со мной. Старшим здесь остается Нартов.

Романов ушел вниз проводить рекогносцировку засады.

Олег сел под деревом и прикрыл глаза. Двадцать минут, которые Романов отпустил на отдых, он решил взять сполна.

Мокрая спина продрогла, и согреться сил уже не было. Это было совершенно незначительное неудобство по сравнению со всем остальным, что произошло за последние несколько часов, и вскоре Олег плюнул на мороз.

Было холодно. Ночи были еще холодны…

Страшно болели натертые ноги.

Ломило от перегрузок спину и суставы. На душе было тяжело от совершенного массового убийства.

Олег вдруг вспомнил, что когда он стрелял по машинам, то даже испытывал в душе какой-то азарт вседозволенности. Тогда ему хотелось стрелять еще и еще. Совершенно спокойно добил в голову раненого боевика. И эта женщина с простреленной головой…

Что нужно было ей в этой машине? Ехала к своему мужу — крупному полевому командиру. А попала в безжалостные руки российского спецназа. И погибла. Кто знал, что в машине будет женщина? Никто не знал.

Но даже если бы и знали, это никого бы не остановило. Война не место благородным поступкам. Война это место смерти. Это место, где правит бал ужас и животный страх, боль и чудовищные страдания, жестокость и безжалостность. Здесь нет закона, кроме закона силы. И нигде более, как на войне понимаешь, что жизнь — копейка, и завалить тебя самого могут в любой момент.

А потому начинаешь любить жизнь совершенно по-другому, и постоянно мечтаешь только о том, как после войны, если, конечно, останешься в живых, будешь жить дальше, стараясь использовать свой остаток жизни наиболее продуктивно, а не прожигать его как те, кто цену своей жизни не познал, и не измерил…

Ты видел много людей, погибших на заре своей жизни, так и не успевших ничего сделать за свою короткую и страшную судьбу.

И поэтому хочется столько всего успеть…

Но как потом думать о том, что ты не только сам умирал, но и убивал других, отбирая у кого-то право на долгую и счастливую жизнь…

Олег приоткрыл глаза. Отдых физический вернул ему возможность думать.