Назову своей

Женился, молодец! Оторвал приз «счастливчик года»! Суперприз на барабане жизни Калугина Игната Степановича!

А ведь он и правда решил на несколько минут, что схватил удачу за хвост. Молодая, красивая, невинная жена, как в сказке. Царевна-Лебедь!

Когда Шура сделала шаг в комнату, скинув белую тряпку со своего тела, Игнат на мгновение зажмурился. Женскими прелестями его сложно удивить. Он питал слабость к женскому полу, имел обширный выбор, всегда отдавал предпочтения красивым – таким, чтобы кровь бурлила, в висках стучало от желания заполучить. Серые мышки очаровательны в своей простоте, пару раз он увлекался, однако интерес быстро пропадал, взгляд сам устремлялся к сочным красавицам.

"

"Шура и оказалась красавицей, самой настоящей, без капли искусственности: стройные ноги заканчивались аккуратными ступнями, крутой изгиб бёдер переходил в нереально тонкую талию, что подчёркивала идеальной формы грудь. Никакого намёка на девчачью неуклюжесть, без топорного очарования юности, лишь женственность, граничащая с пороком. И эта светлая, молочного цвета кожа, изящная шея, вспыхнувшие щёки. Как же ты умудрялась всё это прятать, Шура?

Игнат сам подошёл к жене, она застыла соляным столбом, после того, как сделала свой шаг.

Всё правильно, он старше, мужчина, ему и карты в руки. Дотронулся до ладони, привычно перебрал тонкие пальцы, поднёс к губам, поцеловал каждый, особенно остановился на безымянном, с простым колечком, которое, не прошло и суток, надел своей жене, услышав однозначное «да».

Сейчас ему было необходимо услышать такое же уверенное «да». Он подвёл Шуру к постели, сдерживая собственное желание подхватить обалденную фигуру, принадлежащую ему по праву, опустить на простыни, вдавить в своё тело, окунуться в наслаждение, вожделение, похоть.

Игнат оставил лёгкий, больше похожий на дыхание, поцелуй на губах, неспешно притянул к себе Шуру, обхватив тонкую талию, почувствовав ладонью пылающую кожу – словно ожог. Безумие какое-то, колдовство! Он и забыл, что женщину можно настолько желать, безумно хотеть до помутнения рассудка.

Опустил губы к шее, вдыхая, как наркоман дозу, цветочную смесь от тонкой, шёлковой кожи, притронулся языком, где бьётся синяя венка, отмечая захлёбывающееся сердцебиение.

Страшно тебе, девочка? Ничего, страх улетучится, а удовольствие останется. Он сделает всё что угодно, чтобы первая ночь была пропитана им, больше возможного сделает.

Поднял взгляд к лицу Шуры, чтобы сказать ей это, и застыл, разглядывая увиденное. Первобытный ужас – вот что было написано на мертвецки-бледном лице. Это не было страхом первой близости, не было испугом, замешательством, болезненным стыдом, нет. Одно неосторожное движение, колебание воздуха, и Шура попросту захлебнулась бы в панической атаке.