Незнакомка с родинкой на щеке

Да и какое значение это имело сейчас?

Фустов же, взвешивая в руке револьвер, решил вернуться к прежней теме:

— Как бы там ни было – до Якимова мне не добраться. Это уровень графа Шувалова, но не мой. Якимов приблизит меня к себе, лишь, если я стану ему чем-то крайне полезен.

Он положил револьвер обратно на полку и нашел мои глаза:

— А более всего полезен я буду, ежели привезу ему вас.

Глеб Викторович определенно имел что-то в виду. И мгновением позже я его поняла:

— Ведь это правда… - И торопливо, воодушевляясь с каждым словом, заговорила: - Повторюсь, я уверена, что Якимов не посмеет сделать со мной что-то – а тюрьма меня не страшит… я готова на это, ежели это единственный шанс подобраться к Якимову и выявить его связь с Зиминым. Ведь он общался с Зиминым – непременно общался! И вы, войдя в его окружение, должны будете выяснить подробности!

— Нет-нет, - тотчас пошел на попятную Фустов, - я не могу просто так привезти вас Якимову. Хотя бы потому, что я из иного ведомства: придется объяснять, откуда я вовсе знаю о его распоряжении насчет вас. Преступник – это ваш муж, но не вы сами.

— Тогда я должна совершить некое преступление. Чтобы было по вашей части. Причем, достаточно серьезное…

— Вроде убийства?

Об этом наивно осведомилась Ида. Выплакавшись, она теперь перебирала аккуратными пальчиками изодранное кружево на моем платке. И далеко не сразу поняла, отчего мы с Фустовым так внимательно на нее смотрим.

— Да, вроде убийства, - подтвердила я.

Глава XXXII

…несколькими днями позже в Доме предварительного заключения на Шпалерной улице

Якимов свое обещание сдержал: тотчас после допроса меня перевели в одиночную камеру. По сути, ее и камерой назвать нельзя – это была настоящая комната. Натопленная, с жесткой, но все-таки койкой, с зарешеченным, но все-таки окном.

Все это, конечно, прекрасно, однако самой большей поблажкой, которую я сумела выторговать, я считала то, что меня отвели к тюремному доктору. Он осмотрел меня, подтвердил слова Фустова о недавней контузии, обработал ссадины и порез на шее и прописал полный покой. В адрес арестантки пожелание покоя звучало настоящим издевательством… Но я сочла, что он сказал это не нарочно: доктор был совсем юным мальчиком, вчерашним студентом, очевидно; еще не успевшим понять, куда занесла его злодейка-судьба.

И я была ему безмерно благодарна за то, что отвернулся, на мое смущенное замечание, будто бы мне надо одеться… а сама тем временем ловко стащила с перевязочного столика ножницы да спрятала в рукав платья.

Теми ножницами я позже привела свои волосы в хоть сколько-нибудь приличный вид и снова спрятала, точно зная, что, ежели моей жизни еще раз будет что-то угрожать, – я пущу их в ход.