От Лукова с любовью

Отличительной чертой спортсменов – вообще людей, которым необходимо побеждать все и всех – является то, что они не понимают, что значит отступить… спустить все на тормозах. Это понятие им чуждо. Поэтому не стоило ожидать, что стоящий рядом со мной мужчина, не умевший проигрывать хуже, чем самая жалкая неудачница – я, – отступится от того, что его явно мучило.

Вот почему я отнюдь не удивилась, когда он продолжил и задал мне вопрос, на который мне совершенно не хотелось отвечать.

– Но почему, Джесмин? – Он замолчал, давая мне возможность осознать его слова. – Почему ты любишь их всех одинаково?

Проблема в том, что, когда ты, ненавидя ложь, хочешь опуститься до нее, это так же больно, как подобрать какого-нибудь засранца, взять его на руки и решать, что с ним делать… зная, что в любом случае будешь переживать.

Возможно, поэтому я – слюнтяйка, но я признала это и смирилась с этим. Поэтому я сказала ему правду. – Потому что у всех у них есть достоинства и недостатки. Я не держу на них зла, – объяснила я ему, сама того не ожидая – определенно не желая того, – но все-таки сделав это. Что плохого в правде, за исключением того, что она причиняет мне безумные страдания?

Прежде чем продолжить, я подняла глаза на Ивана, потому что мне не хотелось, чтобы он подумал, что я смущаюсь.

Я не хотела раздувать из мухи слона. В противном случае он придал бы этому большее значение, чем это было необходимо, а мне этого, безусловно, не хотелось. Поэтому я сказала ему:

– Я хочу, чтобы они знали, что я люблю их такими, какие они есть. Я не хочу, чтобы кто-то из них страдал, думая, что одного я люблю больше, чем другого.

А потом мне отступать было некуда. Я не могла взять свои слова обратно.

Слова повисли в воздухе, между Иваном и мной, кружа, и кружа, и кружа, и кружа вокруг нас.

Он молчал.

Он так долго не произносил ни слова, стоя неподвижно, высокий и безупречный, пристально и так долго смотревший на меня своими голубыми глазами, что у меня возникло желание почесаться, но я ни за что на свете не сделала бы этого в его присутствии, неважно, друзья мы или нет. Он уже видел меня в чем мать родила. Не было нужды, чтобы он понял, что разговор о любимцах на самом деле не доставляет мне удовольствия.

Итак, вместо этого я, закатив глаза, спросила:

– Как насчет того, чтобы теперь поговорить о чем-то другом? Ты ставишь меня в неловкое положение.

Что ответил этот идиот?

– Нет.

Я проигнорировала его ответ.

К счастью, как раз в этот момент в комнату вразвалочку вошел Бенни в мятой одежде с заспанным и лукавым личиком и заявил:

– Я хосю есть, Джеззи.

Я набросилась на этого засранца, пока он не убежал, а я не завязла в разговоре о том, о чем мне не хотелось думать больше, чем я уже думала.

– Хорошо, Бенни.