Пленница греха

Хотя воспоминания об этом всегда были где-то близко.

— Парсонс умер в первую же неделю. Джерард, бедный дьявол, продержался больше месяца. Одному Богу известно, почему я остался жив. Тюремщики мне давали ровно столько пищи, чтобы я не сдох с голоду. Я никогда не понимал почему. Так же, как я сих пор не понимаю, почему из нас троих выжил я.

Она отпустила стул и обхватила себя руками. Стоя перед ним в своем дешевом, одолженном у горничной платье и сюртуке, который был слишком великей, она должна была бы выглядеть смешно. Но ее красота светила ему как маяк, и от этой красоты у него перехватило дыхание.

— Вы хотели умереть, — произнесла она с болью и гневом.

Он сжал губы.

— Поверьте, смерть была бы для меня избавлением. Но я был слишком упрям для того, чтобы убить себя сам и доставить удовольствие своим мучителям, утвердив их в мысли, что они меня одолели. И, несмотря на всю ту боль, которую они мне причиняли, они все же не прикончили меня.

Чариз вскинула голову и упрямо посмотрела ему в глаза. В голосе ее появилась неожиданная жесткость.

— Итак, вы все же были героем.

Нет, никакой он не герой. Герой никогда не молит своих мучителей о пощаде. Герой никогда не призывает смерть, чтобы избавиться от боли. Герой никогда не поддастся дьяволам, которые живут в его сознании.

— Нет, я не был чертовым героем.

— Потому что вы сказали набобу то, что он хотел узнать.

— Поверьте мне, держать рот на замке было пределом моего мужества. Когда люди из компании наконец вытащили меня из той ямы, я лопотал как сумасшедший.

Она хотела что-то возразить ему, но, слава Богу, она не стала с ним спорить. Лицо ее было напряжено.

— И пытки стали причиной того, что вы не можете… ни к кому прикасаться?

Он встретил ее ищущий взгляд и решил, что он зашел слишком далеко, чтобы что-то утаивать. Он обхватил себя руками в бессильной попытке скрыть дрожь.

— Мы были скованы одной цепью в яме, и так нас там и оставили.

Вначале он решил, что Чариз его не поняла. Слава Богу. Но потом увидел, как она побледнела.

— Все трое?

Он замер. Проклятие. Зачем он выложил ей всю правду? Почему он не придумал какую-нибудь историю о кратковременном задержании с последующим спасением?

Но он не мог смотреть ей в глаза и лгать.

— Да, — выдавил он из себя.

Он пытался затолкать обратно воспоминания о том, как месяц за месяцем проводил в одной связке с разлагающимися трупами. Жаркие влажные месяцы индийского лета. Как терпел невыносимый холод зимой.

В глазах Чариз был ужас. И сочувствие, которое ранило его гордость.

И потому что ему была невыносима сама мысль о том, что она представит и сотую часть того, через что он прошел, он заговорил быстро:

— Для меня было почти облегчением, когда набоб выставлял меня на всеобщее посмешище.