Поединок. Выпуск 10

Паренек подошел к нему, застенчиво осведомился:

— Почем семечки?

— Двадцать рублей, — не оборачиваясь, ответил Петро.

— А полстакана можно?

— Клади червонец и сам насыпай.

Паренек точно отмерил полстакана, высыпал семечки в карман и сказал тихо:

— Саша, пойдем домой.

Капитан Саша поднял рассеянные подвыпившие глаза, лицо его дрогнуло, и, звучно втянув в себя воздух, спросил у паренька, уже зная:

— Алик? Алька?

Паренек всхлипнул и шагнул к Саше. Здоровой правой рукой тот схватил Алькину голову за затылок, с силой прижал к орденоносной груди и затих.

— Пусти.

Орденами карябаешь. — Алик вывернулся из-под Сашиной руки и поднял сияющее свое лицо.

— Алик, Алька, — повторил Саша.

— Брат? — поинтересовался высокий широкоплечий Сергей.

— Друг. Вместе книжки читали, — ответил Саша и, любовно потрогав Алика за щеку, спросил: — Где покарябал-то?

— Нигде, — грубо ответил Алик, ощущая всеобщее внимание. Свершилось то, что уже целый месяц жаждала его неспокойная и виноватая мальчишеская душа: к нему, невоевавшему, вернулся старший друг — офицер, герой войны. А этот друг спокойно расположился в компании случайных знакомых и вовсе не спешит встретиться с ним.

Конечно, все справедливо: они были там, в грохочущем аду, а какое им дело до щенка, просидевшего все эти годы за ученической партой. Хотелось плакать, но Алик не заплакал.

— Ну, бойцы, расползлись? — понятливо предложил Сергей. Солдаты стали прощаться. Саша, пожимая руки, напомнил:

— Завтра вечером всех жду, братки. Мало-Коптевский, два «а», квартира десять.

Все время молчаливо сидевший на соседнем прилавке мальчик-старичок подал голос:

— Отдай мои деньги, Сашок.

Саша сморщился, заломил бровь, вытащил свою пачку, отмусолил триста.

— И чтобы я три листика на рынке не видел.

— А в петельку можно? — почтительно осведомился Семеныч, принимая деньги.

Они шли по Шебашевскому, потом свернули на Красноармейскую и вышли к Мало-Коптевскому. Обиженный Алик с вещмешком — впереди, Саша с чемоданом — сзади.

Глядя в гордую мальчишескую спину, Саша и впрямь чувствовал себя виноватым. Подвыпивший, до слез жалел и эту гордую спину, и худую, в нестриженых волосах шею, и противоестественную мужскую суровость своего бывшего оруженосца, пацаненка, дружка.

— Его третьи сутки ждут, а он с инвалидами пьет! — Алик бурчал, не поворачивая головы, но Саша слышал его.

— На полчаса задержался, а крику-то! Матери все равно дома нет.

— А мы? Нас ты за людей не считаешь? Где три дня пропадал?

— Ты почему на меня кричишь? — Саша обиделся вдруг, поставил чемодан на землю, сел на него. — Никуда я с тобой не пойду.

Алик обернулся, увидел горестную фигуру героя войны.

— Извини меня, Саша. Я дурак.

Помолчали. Один — стоя, другой — сидя.