Последний штрих к портрету

 – Она же знает, что ты придешь на обед, как я ей объясню, почему ты ушла?

Катя задумчиво смотрела на него и, видимо, в ее взгляде читалось такое презрение, что Михаил отвернулся к плите, деловито зашуровал там, доставая из кастрюли с маринадом куски мяса.

– Главное, что ты не мог убить Антонину Демидову, потому что не был на Цветном бульваре в то утро, – задумчиво сказала его спине Катя. – У тебя есть алиби, и, клянусь богом, это просто замечательно. Просто камень с плеч, если честно. Даже если вскроется, что ты – бабник, Аглая Тихоновна это переживет. Главное, что ты не убийца.

Этого бы она, пожалуй, не вынесла.

– Прикольно смотреть на то, как ты ей предана, – Михаил перестал прятать глаза, понимая, что неприятная для него часть разговора позади. – Нет, я, конечно, тетку люблю и понимаю, что человек она масштабный, махина, глыба, но такого искреннего поклонения, как у тебя, не встречал. Чем, интересно, она тебя так зацепила?

Катя помолчала, обдумывая ответ. Ей самой было интересно попробовать сформулировать вслух свое отношение к этой пожилой женщине.

– Ты знаешь, – наконец, сказала она, – наверное, в первую очередь меня привлекает порода.

Вот все эти дворянские корни, которые есть у тебя и у Аглаи Тихоновны с Глашкой, не так уж просто вытравить, изгнать из крови. То благородство, с которым она говорит, ходит, поворачивает голову, оно у нее врожденное, а не приобретенное. Этому не научиться. Изяществу, превосходству, вкусу… Это можно только впитать с молоком матери. И мне просто нравится смотреть на проявления всей этой белой кости и голубой крови. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Вполне понятно, – засмеялся Михаил. – Ты знаешь, я в детстве примерно то же самое испытывал по отношению к моей прабабушке.

Конечно, она умерла, я еще маленький был, далеко не все помню, но вот осанка ее царская, особый, только ей присущий поворот головы и взгляд реально перед глазами встают. Папа рассказывал, что она никогда не повышала голос, но говорила так, что никому даже в голову не приходило ее ослушаться.

– Ты про Веру Дмитриевну говоришь, младшую сестру Аглаи Дмитриевны?

– Ну да. Ее муж, мой прадед, был первым в нашем роду известным музыкантом, вслед за ним дед, потом папа. Правда, талант от поколения к поколению слабел, так что я решил не показывать всем, как на мне отдохнула природа, и пошел не в Консерваторию, а в Институт нефти и газа.

Как видишь, не прогадал.

Катя тоже засмеялась.

– Слушай, – воскликнула вдруг она, потому что ей в голову пришла неожиданная мысль, – а у вас дома какие-нибудь старые альбомы с фотографиями есть? Мне было бы так интересно посмотреть на ваших с Аглаей Тихоновной предков. У Колокольцевых из-за пожара ничего не сохранилось, но ведь у Лондонов пожара не было.