Последний штрих к портрету

– Хорошо, девочка, – слабым голосом сказала Аглая Тихоновна. – Только вы поторопитесь, если можно. А то я просто чувствую, как кто-то специально возвращает меня в самые страшные мои воспоминания детства. Оно оборвалось в один день, и мысли о нем до сих пор преследуют меня по ночам. Хаотичные, обрывочные. И вот теперь сны становятся явью.

Глава седьмая

2008 год, Москва

У Глаши Колокольцевой воспоминания о детстве были отрывочными и какими-то хаотичными, что ли. Она читала, что дети помнят себя, начиная лет с пяти, не раньше, но точно знала, что это не так. Себя Глаша помнила лет с двух.

По крайней мере, в ее памяти всплывали лохматые еловые лапы на дачном участке в Малаховке, который бабушка снимала, чтобы на лето увозить маленькую Глашу из города.

Конечно, что то был дачный участок и Малаховка, она узнала гораздо позже, но сути это не меняло. Лапы ели, растущей у самой калитки, были тяжелые, мохнатые, покрытые темно-зеленой хвоей и пахучей смолой, которая противно липла к пальцам, когда Глаша, сидя на корточках под деревом, подбирала упавшие хвоинки руками. Еще ей нравилось собирать шишки, у нее даже было специальное ведерко, желтое в зеленый горошек.

Ведерко подарил папа, это Глаша тоже помнила хорошо.

Папа был очень высокий, со светлыми волосами и добрыми глазами, голубыми-голубыми. Приезжая на дачу, он подкидывал Глашу в воздух, и она счастливо верещала, потому что ей это нравилось. И папа нравился тоже. Иногда в памяти всплывал стол, накрытый свисающей до самого пола вязаной скатертью. На столе стояли чашки в синюю клетку, бабушка называла их «кобальтовый сервиз», и когда Глаша уже училась в школе, все никак не могла взять в толк, почему сервиз назван в честь химического элемента, а потом бабушка объяснила, что название связано с цветом рисунка, который называется «кобальтовый синий».

Из клетчатых чашек мама и папа пили чай. Горячий пар поднимался в воздух, и маленькая Глаша, сидя у папы на коленях, как зачарованная смотрела на рассеивающийся в воздухе туман, за которым пряталось мамино лицо, милое, улыбчивое, очень молодое. Его размытые черты были единственным Глашиным воспоминанием о маме, которая погибла, когда дочке было всего два года. И папа погиб тоже.

Они вместе были в машине, у которой отказали тормоза.

И бабушка, оправившись от горя и похоронив дочь и зятя, естественно, оформила опекунство над единственной внучкой, оставшейся сиротой. А еще поменяла ей фамилию, и Глаша Антонова в два с половиной года стала Глашей Колокольцевой, то есть почти полной бабушкиной тезкой. Только отчества у них были разными.

Еще в Глашиных воспоминаниях мелькали женское лицо и ласковые теплые руки, накрывающие ее теплым одеялом. Ирина Михайловна, няня. Смутные воспоминания тоже были теплые и ласковые.