Помощница лорда Хаксли

– Это из-за гонений?

– В Ашварон пришли военные. Храм разрушили, статую Двуликого разбили, жрецов казнили. Все считали, что среди них была и Лиссандра. Она тогда заняла место своей матери, которую за неделю до этого убили солдаты короля.

Старик тяжело вздохнул и посмотрел вдаль. А я глядела на него и не могла отделаться от мысли, что жрец рассказывает не о моей маме, а о ком-то другом.

– Род Ашту никогда не был многочисленным, – продолжил Араим. – И обычно старшая из женщин по достижении ста лет передавала жреческий посох своей дочери. Фариссе – твоей бабке – было всего пятьдесят, когда она погибла. И Лиссандре пришлось слишком рано взять на себя ее обязанности. И, к несчастью, совсем ненадолго."

"Старик говорил тяжело, по его лицу градом струился пот, а тонкие губы двигались медленно, с видимым усилием.

– Получается, маме удалось выжить и сбежать в Гринвилл? Она тоже использовала зирту?

– Нет. Зирта подвластна только жрецам. Пустыня, как всякая женщина, не любит соперниц. И покоряется исключительно мужчинам, отдавая свою силу и отбирая ту, что принадлежит нам.

– Но тогда как?

– Никому не дано постичь замыслов Двуликого, – воздев руки в характерном жесте, напевно произнес жрец.

– Значит, вы думаете, что я смогу провести ритуал вместо матушки?

Мне все еще не верилось, что происходящее – не сон. И что слова жреца о маме – правда. Ну разве мог папа жениться на женщине из Гирхи? Да и в Гринвилле никогда бы не приняли незнакомую беглянку. В маленьких городах знают друг о друге все и не жалуют чужаков. Тем более, иноверцев.

Я попыталась вспомнить какие-то факты из жизни мамы до замужества, и неожиданно поняла, что их нет. Папа, который любил рассказывать о нашей семье, о ближних и дальних родственниках, о книжной магии и магах, никогда не упоминал о нашей родне со стороны матушки.

Мне стало не по себе. Выходит, жрец не лгал?

– А у мамы остались родственники в Гирхе?

– Нет. Все погибли во время гонений. Теперь есть только ты, наша единственная надежда.

– Но я же ничего не умею. И я не жрица. Совсем.

– Тебя слышат духи, – твердо сказал старик. – И тебя принял Камень.

Я молчала, глядя на уходящие вдаль пески. Осознать сказанное жрецом оказалось нелегко. Почему-то никак не получалось принять правду. А то, что это правда, я почти поверила. Точнее, душой почувствовала. Только смириться пока не могла. Не представляла, почему папа лгал. Вернее, умалчивал. Неужели боялся?

– Двадцать лет назад за веру в Двуликого убивали, самира, – словно услышав мои мысли, тихо сказал жрец. – А самих гиров ненавидели, называя огнепоклонниками. Думаю, твои родители не хотели, чтобы ты знала о своем происхождении. Потому и молчали.

Я посмотрела на старика, и задохнулась от сочувствия, светящегося в его глазах.