Разрешаю смотреть

— Бекон, — буркает Алекс, наливая себе стакан апельсинового фреша.

— Ты что, встал не с той ноги? — Приподняв крышку электрогриля, проверяю готовность бекона.

— Я всегда встаю с одной и той же, — всё так же ворчливо сообщает он.

Улыбаюсь, переворачивая оладьи.

Честное слово, накормить ораву из семи человек — это не лёгкая прогулка. По моей шее стекает капелька пота, даже несмотря на работающий кондиционер и то, что мои волосы подвязаны косынкой на макушке. Но я до шести утра пялилась в потолок, переваривая полученную от подруги информацию, и поняла, что больше не могу.

Мой бывший парень уже три дня демонстративно трахает всё, что движется, будто наши отношения были для него грёбаной каторгой! А мои кости за это время не перемыл только ленивый.

Я вычистила свой инстаграм до такой степени, чтобы ни на одной фотографии не было видно ни единой части его тела, даже случайно попавшей в кадр руки.

Хочу забыть лицо Егора раз и навсегда.

Хочу, чтобы он убрался из моей жизни раз и навсегда.

Тряхнув головой, выкладываю на тарелку три хрустящих ломтика бекона, кусок омлета и пару тостов.

— Спасибо, — буркает Алекс, принимаясь за еду.

— Доброе утро! — Заявляется на кухню нечёсаная, одетая в пижаму Адель.

Клюя носом, усаживается за стол. Алекс бросает на неё хмурый взгляд, возвращаясь к еде. Поливаю её кашу клубничным сиропом и практически роняю тарелку на стол перед сестрой, когда за спиной раздаётся хрипловатый голос.

— Доброе утро.

Волоски на моей шее привычно шевелятся, а сердце ускоряет ритм.

Обернувшись, заглядываю в сощуренные карие глаза, которые смотрят в мои.

— Привет… — говорю тихо, изучая лицо Немцева в ярком утреннем свете.

Оно выглядит заспанным, но его глаза чертовски чёрные и яркие, даже под лучами адского кипрского солнца.

Сегодня утром я думала о том, что, возможно, завязывать курортный роман с ним не самая лучшая идея. Я разочарована в мужчинах, а этот вообще ни черта не понятный. Мы живём в одном доме. И заниматься… свободным сексом под крышей дома, где помимо нас живёт толпа детей, определенно худшая из идей.

Это очень и очень плохая идея. Не знаю, чем думала ещё вчера! Я думала о кубиках его пресса, вот о чём. И ещё о том, что у него очень полные губы, а доставать из него слова — вообще отдельный вид искусства...

Глаза Феди медленно перемещаются к плите, а мои спускаются вниз по его телу. На нём серые брюки и белая заправленная в них тенниска, которая плотно облегает все мышцы на его рельефном торсе. По загорелым подкачанным рукам под рукава тенниски убегают проступающие вены.

Облизнув губы, опускаюсь ещё ниже...

— У тебя что-то горит… — кивает он на плиту.

— Чёрт! — разворачиваюсь и бросаюсь к сковороде.