Ритуал

Мне всё равно – это оппозиция, игры Совета или ваши внутренние дела. Увидеть должна была я, чтобы предъявить лично, чтобы все остались чистыми. Я ведь нужна только для этого, – остатки боярышника полетели в сугроб. Сладость внезапно стала очень горькой. – Вы, со своими играми, можете идти в задницу к Немесу… или в лабиринт, на корм к его порождениям. Куда хотите. Мне надоело.

Я развернулась к площади, но успела сделать только шаг – сильные руки клещами обхватили плечи и рванули обратно.

– Одна сторона? – голос Ликаса дрожал от бешенства. – А вот так, это считается? Это одна сторона? – меня встряхнули.

– Если всегда стоишь за спиной. Это одна сторона?! Скажи мне, Вайю?!

Он тряхнул меня ещё и ещё, со всей силы.

– Идиотка! Не умеешь думать – не лезь! Я же сказал – не лезть к Аю!

– Менталисты…

– Если бы мешали, давно отправились бы за предыдущей пятеркой, – шепнул он мне на ухо. – Но они должны найти всё, что нужно и вернуться в Столицу. Кому подчиняется охрана? Ну же, Вайю! Кому подчиняется охрана поместья?

Я сглотнула. Номинально, аларийцы служили у дяди, но на самом деле подчинялись только Ликасу.

И дяде. До тех пор, пока ему подчинялся Ликас. И я до сих пор не могла понять, как дядя допускает подобное.

– Кому?! – снова гневный шепот в ухо. – И для чего отправлять сладости, к которым ты точно никогда не прикоснешься? Чтобы ты точно их не ела! Идиотка!

Спереди резко вспыхнуло над крышами – иллюзия была слишком яркой, я охнула, но Ликас успел быстрее – прикрыв мои глаза широкой ладонью.

– Решай сейчас. Или идти в табор просто не имеет смысла. Решай, Вайю. Веришь мне или нет, – Наставник отпустил плечи и подтолкнул в спину, давая свободу.

– Решай сейчас.

Я смотрела в темные, знакомые с детства глаза с прищуром, надежные руки с шершавыми мозолями, сложенные на груди, широкие плечи, которые уже припорошило снегом.

Сколько я проехала в детстве на этих плечах? Сколько раз меня ловили эти руки? Сколько раз я получала этими ножнами по заднице?

Так тяжело жить, когда никому нельзя верить. Так тяжело, что я уже начала задыхаться, сгибаясь под этой тяжестью.

Никому нельзя рассказать, ни с кем нельзя разделить, и никому нельзя верить – так учил нас дядя, и теперь я поняла почему.

Чтобы не закончили, как отец.

Но разве достоин спасения мир, в котором нельзя верить никому?

В котором нельзя повернуться спиной к самым близким, чтобы не воткнули нож между лопаток. Я не хочу жить в таком мире, но семья – прежде всего. А если каждая ошибка обернется слабостью, есть ли у меня право на слабость?

Я отвернулась от Ликаса и пошла прочь, снег похрустывал под ногами. Дошла до сугроба, в который выкинула недоеденную палочку с засахаренными ягодами, и шагнула, утонув почти по пояс в снегу.